Приют Бим Омск

Надо дать ему шанс

Алексей сидел на скамейке в безлюдном парке и торопливо стучал пальцами по клавиатуре ноутбука.
Он уже почти полгода работал над своим первым детективным романом, а последнюю неделю - и вовсе практически не спал из-за него.
Времени оставалось очень мало, и если он, начинающий писатель без связей в высшем литературном обществе, но с огромным желанием туда пробиться, не успеет отправить свою «рукопись» в редакцию в течение нескольких дней, то, как говорится – пиши пропало.
Нет, правда…
Если после третьей доработки (первые две доработки, из-за которых ему пришлось переписать примерно треть своей писанины, редактора не устроили) его роман всё-таки не примут, то тогда можно будет смело сворачивать с творческого пути и… топать прямиком на завод или ближайшую стройбазу мешки ворочать.
А еще до конца своей жизни ему придется выслушивать от матери её коронное: «Я ж тебе говорила, сынок…»
Мама действительно много чего ему говорила.
И, направляя его на «путь истинный», она постоянно сбивала с пути, который выбрал для себя сам Алексей.
«Ну какая еще литература, сынок? Ты что, всю жизнь хочешь святым духом питаться? Нет-нет, я тебе такой ужасной судьбы не желаю. С твоими математическими способностями ты добьешься огромных успехов. Например, станешь директором какой-нибудь крупной коммерческой фирмы. А про литературу забудь. Она тебя точно не прокормит…» - говорила Алексею мама.
К слову, Алексей и правда получился очень одаренным ребенком, и его математические способности действительно были выдающимися. Неудивительно, что он всегда занимал первое место на всех районных и областных олимпиадах по математике.
Ему даже предлагали поехать на всероссийскую олимпиаду, но из-за болезни у Алексея не получилось принять в ней участие.
Но, несмотря на это, все в школе №17 знали, что Алексей способен решить любую задачу и любое уравнение.
Сам учитель математики – Артур Вениаминович – иногда обращался к Алексею за помощью.
Он же сулил своему лучшему ученику великое и светлое будущее. Математическое, понятное дело.
Вот только сам Алексей с самого детства мечтал быть писателем. Как Чехов, Тургенев или, может быть, даже Толстой.
Он очень много читал, и его желание написать что-то своё с каждой прочитанной книгой становилось только сильнее.
Учительница русского языка и литературы – Нина Петровна, взахлеб читала все его сочинения и утверждала, что у Алексея определенно имеются задатки для развития творческого таланта. Главное – не останавливаться.
И Алексей после её слов задумался.
А потом, выбирая между математикой и литературой, он выбрал всё-таки последнее. Писать ему нравилось больше, чем считать в уме.
Вот только его родители в него не верили, потому и отправили учиться не в литературный институт, как того хотел Алексей, а на экономический факультет одного из самых престижных университетов страны.
- Сначала, сынок, ты будешь работать обычным менеджером, потом дорастешь до старшего специалиста. А если хорошо себя проявишь, то глядишь - и начальником большим станешь, - постоянно твердила ему мама. – Но самое главное, что ты всегда при деньгах будешь. И ни в чем не будешь никогда нуждаться. Может, даже нас с папой за границу хоть раз в жизни свозишь. Красиво, наверное, там…
Вот только Алексей не хотел быть ни менеджером, ни большим начальником. Он по-прежнему мечтал быть писателем. Пусть не таким известным, как Чехов или Толстой, но писателем.
Хотя на экономический факультет всё-таки поступил, чтобы не расстраивать маму и папу.
Получив диплом, Алексей даже устроился на работу в одну коммерческую фирму, но надолго его не хватило.
И в один прекрасный момент он уволился.
И после этого, конечно, поругался с родителями, которые, как узнали, что их «любимый сыночка» остался без работы, за головы схватились, и чуть ли не каждый день напоминали ему о том, что они его вырастили, воспитали, дали ему образование, а он…
А что он?
Он всего лишь хотел заниматься тем, что ему нравится. В конце концов, это ведь его жизнь.
Алексей, конечно, был очень благодарен родителям за то, что они его вырастили, воспитали, оплачивали его учебу. Но дальше он как-нибудь сам.
Он ведь давно не маленький мальчик, а взрослый человек, и сам знает, что для него лучше.
Собственно, после ссоры с родителями Алексей собрал свои вещи и переехал жить в другой город, где снял себе квартиру, купил ноутбук и…
…стал писать.
В его голове как раз созрела интересная идея, из которой должен был получиться захватывающий детективный роман. И он, не откладывая это дело в долгий ящик, принялся за работу.
Мама, конечно, звонила ему периодически. Спрашивала, как у него дела.
Алексей всегда отвечал одинаково: «Мамуль, не переживай. У меня всё хорошо. Не голодаю. Работаю вот над своим романом. Пока всё идет по плану».
- Целыми днями сидеть за ноутбуком и стучать по клавиатуре– это ты называешь работой? – шумно вздыхала мама. – Может, ты всё-таки устроишься куда-нибудь по специальности? В банк, например, или еще куда-то? Просто те деньги, которые ты скопил, рано или поздно закончатся, и что тогда?
- Я уверен, что получу хороший гонорар за свой детективный роман, - улыбаясь, ответил матери Алексей. – И на хлеб с маслом хватит, и чтобы за границу вас свозить. Ты потерпи немного.
Мама при упоминании заграницы лишь тяжело вздыхала. Её отец был писателем, и она знала, что это такое.
Прокуренная комната, литры выпитого кофе и полное отсутствие денег в семье. Не удивительно, что её мама в последствии развелась с этим горе-писателем. Теперь вот и единственный сын решил по стопам своего деда пойти. А значит...
А это значит, что ничего хорошего он в своей жизни не увидит. Ни семьи у него не будет, ни денег.
О какой загранице он ей вообще говорит?
Не верила в него мама.
Хотя его первый «сборник» рассказов, который Алексей написал, когда ещё учился в школе, она бережно хранила. А иногда даже перечитывала. И читая, улыбалась…
Нравилось ей, что писал её Лешенька.
Но при этом всё равно она была против его выбора. Потому что хотела для сына лучшей жизни. Богатой, роскошной и беззаботной.
И вот сейчас Алексей, сидя в парке, торопливо набирал текст. Останавливался, перечитывал несколько раз, размышлял о чем-то и с новой силой начинал стучать пальцами по клавиатуре.
Чтобы получить одобрение редактора, ему пришлось безжалостно удалить целый кусок своего романа и переписать его заново.
Дома, конечно, работать удобнее. Дома и стол письменный есть, и кресло мягкое.
Но его соседи пару дней назад затеяли ремонт, а под звуки перфоратора и дрели сосредоточиться никак не получается. Вот Алексей и решил отправиться в парк.
А почему нет?
Погода на улице замечательная, людей в это время в парке очень мало. Так что никто и ничто от работы его отвлекать не будет.
Единственное – он никак не мог придумать финальную сцену для своего детективного романа.
«Понимаешь, Алексей… - говорил ему редактор. – Финал любого художественного произведения, а уж тем более - детектива, должен быть непредсказуемым и таким, чтобы, прочитав последнюю строчку, захотелось закричать: «Ну ничего себе!». У тебя финал хороший, но очень посредственный. Что-то вроде: и жили они долго и счастливо. Это скучно. Поэтому надо переписать. Если справишься с этой задачей, то сразу же подпишем договор».
И вот Алексей уже несколько часов думал над тем, как сделать так, чтобы получилось это самое – «Ну ничего себе!»
И так думал, и сяк. Но пока ничего не получалось. Точнее, ему казалось, что вот он – идеальный финал, он тут же начинал писать, а потом перечитывал и понимал, что это не то.
Что-то подобное у него было в двух предыдущих версиях романа, которые забраковал редактор.
Поэтому и выходило так, что он писал, писал, писал, а потом…
…потом перечитывал и быстро удалял всё написанное. С грустью смотрел на часы, тяжело вздыхал и снова начинал бешено тарабанить по клавишам.
И именно в этот момент неподалеку от него (метрах в десяти примерно) остановилась белая кошка и рыжий котенок.
- Ты чего замер? Нам идти нужно, - промурлыкала кошка, посмотрев на котенка, который в тот момент внимательно наблюдал за Алексеем. – Ты слышишь меня? Мы не просто так с тобой гуляем – мы, можно сказать, «на охоту» вышли. А на охоте нельзя ни на что отвлекаться, иначе голодным останешься.
Белая кошка разговаривала с котенком, как мама разговаривать со своим детенышем.
Хотя на самом деле она была ему, скорее, не мамой, а тётей. Своих котят благодаря людям у кошки быть не могло.
Бывшие хозяева отвезли её к ветеринару, когда ей не было еще и года, а потом…
...потом они выбросили её обратно на улицу.
Там Линда и жила несколько лет, пока не встретила рыжего котенка, которого тоже кто-то выбросил.
Он был совсем один, громко плакал и не знал, что ему делать и куда идти, и Линда решила за ним присмотреть.
Жили они где придется.
В последнее время, например, их временным пристанищем стал дом, в котором после пожара никто не жил.
Настоящим домом назвать его было нельзя, но крыша над головой есть – и на том спасибо.

Ни себе, ни людям

- Аркадий Петрович, добрый день. Это вас из приюта «Надежда» беспокоят. Вы собаку свою забирать собираетесь или как? Просто хочу напомнить: мы с вами на месяц договаривались, а прошло уже полгода.
Ирина старалась говорить спокойно, но внутри у неё всё «кипело» от возмущения.
Она еле сдерживалась, чтобы «не перейти на личности» и не обозвать Аркадия Петровича самыми нелестными словами.
Нет, правда. Собака верно ждёт его уже полгода, а он… Он только и делает, что кормит «завтраками». Ни стыда, ни совести.
Ирина, если честно, уже пожалела, что вообще согласилась пойти ему навстречу.
Она ведь думала, что у него действительно сложные жизненные обстоятельства. А теперь уверена, что причина, по которой этот человек отдал на «передержку» своего четвероного друга, заключается совсем в другом.
Ему просто не хочется ухаживать за постаревшим псом. Выгнать его на улицу – СОВЕСТЬ не позволяет.
Пусть и в зачаточном состоянии, но она (совесть) у него всё же, видимо, имеется.
А конкретно в данном случае вроде как и некогда любимая собака не на улице живет, и у Аркадия Петровича нет никаких «проблем». Не нужно каждый день выводить её на прогулку, не нужно ходить по ветклиникам. Пристроил пса, что называется.
И вроде бы предателем назвать его нельзя (собака ведь не на улице), но, по сути – он именно предатель.
- Здравствуйте, - ответил, наконец, хриплый мужской голос. – Да-да, я понял, кто это звонит. Вы же у меня в телефонной книге записаны.
- Замечательно, что вы ещё помните о нашем существовании, а то я уже было подумала, что с памятью у вас что-то случилось. Так что, заберете Дика? Просто у нас приют сейчас переполнен, мест не хватает. А у Дика, в отличие от других собак, есть хозяин и собственный дом. Сколько можно его у нас держать?
- Я всё понимаю, но…
Аркадий Петрович сделал паузу, видимо, пытаясь придумать правдоподобную причину, по которой он не может забрать Дика.
- В общем, сейчас у меня пока никак не получается забрать его. Я просто не в городе нахожусь. Меня начальство в бессрочную командировку отправило. Поэтому пусть Дик ещё немного у вас побудет. Деньги я вам на днях переведу.
«Почему-то я даже не сомневалась, что он именно так мне и ответит…» - тяжело вздохнула Ирина, бросив взгляд на старую немецкую овчарку.
И снова она с трудом сдержалась, чтобы не сказать «пару ласковых» этому Аркадию Петровичу – он вот прямо-таки напрашивается на «комплимент».
Дик, переминаясь с лапы на лапу, стоял возле металлической сетки вольера, внимательно вслушивался в слова и…
…не сводил глаз с сотрудницы приюта.
Он сразу понял, кому она звонит.
Не спрашивайте, как именно понял – у собак очень сильно развито шестое чувство. И сейчас оно подсказывало Дику, что девушка разговаривает с его «пропавшим без вести» хозяином. Вот только, судя по её вздоху, хозяин опять не приедет.

Из мусорного мешка в кресло министра: кота чудом спасли с конвейера, как он поживает сейчас

В декабре 2020 года страну облетело чудовищное видео: за минуту до попадания в сепаратор, на мусорном конвейере среди бутылок, картона и тонн других отходов, был найден кот, тщательно завязанный в мусорный мешок.
Шансов на благополучный исход кота было мало
Если бы не внимательность обычного рабочего сортировки. Мужчина, начав привычно обследовать плотный капроновый мешок с мусором внутри, вдруг замер в изумлении: внутри явственно ощущалось что-то мягкое.
Развязав узел, рабочий вздрогнул от неожиданности: из темноты на него смотрела пара испуганных кошачьих глаз.

Барсик

В одном дворе, за мусорными баками, жил кот. Когда‑то он был домашним, и звали его Барсик. Он помнил тёплые колени старой хозяйки, миску с молоком по утрам и мягкий плед, в который так приятно было зарыться зимой. Но хозяйка умерла, дом продали, а новых хозяев не интересовали животные — и Барсика просто вывезли за город и оставили.

В приюте был кот, которого никто не брал “из-за взгляда”. А он просто слишком многое пережил

Я вообще давно заметил: люди страшно любят простые объяснения.
Если кошка ласковая — значит, “добрая”.
Если собака носится кругами — “весёлая”.
Если кот сидит хмурый, смотрит исподлобья и не торопится падать в руки первой встречной тёте в пуховике — всё, диагноз готов: злой, тяжёлый, опасный, неблагодарный, с характером, “что-то у него по глазам видно”.
По глазам у нас, как известно, видно вообще всё. Особенно то, чего человек не понимает, но очень хочет объяснить одним словом.
И вот из-за этих “глаз” в одном приюте жил кот по имени Филин.
Имя ему дали не от большой поэзии, а потому что морда у него была такая, будто он не кот, а ночной преподаватель философии, которого разбудили днём и заставили слушать чужую глупость. Круглые жёлтые глаза, тяжёлые веки, широкая морда, уши с небольшими надрывами, нос со старым шрамом. Даже когда он просто сидел и думал о своём кошачьем, у него было выражение лица человека, который в вас уже разочаровался.
Честно скажу: если бы котов брали на роли в мрачные сериалы, Филина бы унесли со съёмочной площадки прямо с кастинга.
Но в жизни всё наоборот.
Красивого пушистого дурачка, который мурчит с порога и разрешает ребёнку завязать себе хвост бантом, заберут быстро.
А такого, как Филин, будут гладить глазами издалека и говорить шёпотом, будто он может обидеться даже на воздух:
— Ой, нет… этот какой-то недобрый.
— У него взгляд тяжёлый.
— Я таких боюсь.
— Он, наверное, мстительный.
— Ему нужен кто-то опытный.
— Нет-нет, нам бы поспокойнее.
“Поспокойнее” в переводе с человеческого часто означает: “чтобы животное сразу убедило нас, что оно не будет напоминать о сложности жизни”.
С Филином это не работало.
Я познакомился с ним в ноябре. В тот самый период года, когда свет в четыре часа дня уже выглядит как пенсионер после трёх смен подряд, а в приютах особенно тяжело. Холодно, мокро, грязно, бесконечные простуды, нехватка рук, волонтёры ходят с лицами святых мучеников, но всё равно продолжают мыть, кормить, убирать, лечить, уговаривать, пристраивать и не сходить с ума.
Меня позвала туда Лида — одна из тех женщин, которых жизнь почему-то не сломала, а только сделала опасно деятельными. Маленькая, быстрая, вечно в старой куртке, с телефоном между ухом и плечом, она умудрялась одновременно заказывать корм, ругаться с поставщиком, гладить нервную собаку и говорить кому-то: “Нет, если вы хотите вернуть кота, потому что он ночью дышит, то давайте вы лучше сразу вернёте себя”.
— Приезжай, — сказала она мне тогда. — У нас тут один… интересный. Его надо посмотреть.
— Что с ним?
— Да ничего такого. Старые травмы, хромает иногда, зубы проверить, глаза, уши. Но главное — скажи мне честно, он правда такой страшный или люди просто идиоты?
— Лида, ты задаёшь вопрос с заранее известным ответом.
— Всё равно приезжай.
Филин сидел отдельно, в тёплой комнате для тех, кому шум общего котятника уже не по нервам. Не потому что был агрессивный. А потому что когда слишком много кошек, звуков и чужих запахов, он начинал жить лицом, как недовольный отставной прапорщик: никого не трогал, но всем становилось неловко.
Я открыл дверь, и он даже не пошевелился. Сидел на подоконнике, хвост аккуратно обмотан вокруг лап, и смотрел в окно на грязный двор так, будто вспоминал там целую эпоху.
— Здравствуй, — сказал я.
Он повернул голову. Медленно. Как человек, который уже слышал все вступительные фразы и не впечатлился ни одной.
— Ну вот, — вздохнула Лида за моей спиной. — Видишь? Обычные люди говорят: “Какой ужасный взгляд”. А я смотрю и думаю: это ж надо так устать от мира, чтобы даже кот уже не надеялся.
Я подошёл ближе. Филин не шипел, не выгибался, не показывал клыки. Просто внимательно смотрел. Не на руку, не на сумку, не на еду — в лицо. С тем выражением, от которого человеку хочется либо сразу стать честнее, либо уйти и сделать вид, что у него срочный звонок.
— Давно у вас? — спросил я.
— Почти год, — сказала Лида. — И за весь этот год три пристройства “на подумать”, два приезда смотреть и ноль реальных шансов. Все приходят, доходят до его клетки и такие: “Ой… нет. У него травмированная психика”. Словно у них самих дома сплошной санаторий.
Я присел рядом с подоконником. Протянул руку. Филин смотрел ещё секунд десять, потом вдруг медленно, очень осторожно, как будто делал одолжение самому себе, коснулся носом пальцев.
А потом боднул в ладонь.
Вот этого я, честно говоря, и ждал.
Потому что животное, которое действительно всех ненавидит, не будет сначала спрашивать, кто вы такой. Оно сразу даст вам понять, где выход. А Филин не ненавидел. Он просто проверял: вы очередной или всё-таки человек.
Под шкурой у него чувствовались старые рубцы. Левое ухо было рваное давно, зажившее криво. На боку — плотная полоска шрама, как после плохой драки или ещё худшего “лечения”. На передней лапе — старая травма, не критичная, но с памятью на сырую погоду. Зубы частично стёрты, один клык сколот. Не кот — ветеран районной кампании “Выживи как можешь”.
— Откуда он вообще взялся? — спросил я.
Лида села на перевёрнутое ведро и выдохнула.
— Его нашли возле гаражей. Зимой. Не прошлой — ещё до той. Морозы были такие, что люди с хорошей жизнью из машины до магазина перебегали, как разведчики под обстрелом. А он сидел под железной лестницей. Не котёнок, взрослый уже, но в таком состоянии, что я сначала подумала — не дотянет. Худой, грязный, глаз воспалён, блох столько, будто на нём шуба из чужой биографии. И главное — не убегал. Просто смотрел.
— Может, домашний был?
— Был, — сказала Лида сразу. — Я не верю, что такой кот родился на улице и всё это время там жил. Он лоток знал с первого дня. Человека не боялся — настороженно, но не дико. Дверей не пугался. И на руках однажды уснул так, будто вспомнил что-то старое и хорошее. Такие вещи улица сама не выдумывает.
Филин тем временем спрыгнул с подоконника, обошёл меня кругом и сел у ноги. Не на колени полез, не шоу устроил. Просто сел рядом. Как взрослый молчаливый мужик в очереди, который не знакомится, но уже решил, что стоять будет с вами.
Я почесал его под подбородком. Он закрыл глаза и тихо, почти неслышно заурчал.
И тут же в голове у меня всплыли все те лица, которые я уже видел у приютских вольеров.
“Нет, нам бы котика повеселее”.
“Он какой-то неуютный”.
“У него энергетика сложная”.
“Ребёнок испугался его глаз”.
Энергетика у них сложная. Сказали бы честно: не нравится, что этот кот не улыбается вам круглосуточно, как аниматор в египетском отеле.
Я осмотрел его внимательно. Ничего срочного, но набор прошлого читался по телу как плохой роман без редактора. Старые драки, недокорм, вероятные инфекции, долгий стресс, недоверие, потом адаптация. И всё это — в одном обычном серо-полосатом коте, которого никто не брал “из-за взгляда”.
— А он ласковый? — спросил я.
Лида посмотрела на меня, как на человека, который задал вопрос, уже зная ответ, но всё равно хочет услышать вслух.
— По-своему. Не из тех, кто на каждого гостя падает пузом вверх. Но если выбрал — всё. Будет ходить следом, сидеть рядом, спать в ногах. У нас Наташка волонтёрша заболела, две недели не приезжала, так он потом три дня от неё не отходил. Сядет и смотрит. Будто проверяет, живая ли.
Это меня задело сильнее, чем я ожидал.
Потому что на самом деле таких котов я люблю больше всего. Не тех, кто раздаёт любовь оптом любому, у кого шуршит пакет с кормом, а тех, кто сначала пережил полжизни, потом ещё немного умер внутри, а потом всё равно решился снова кому-то верить. Медленно. С усилием. Со своим тяжёлым лицом. Но решился.
Это, между прочим, намного большее мужество, чем беспечное мурчание от хорошей генетики.
Пока я возился с ухом и лапой, в комнату заглянула семья. Мать, отец и девочка лет десяти в розовой шапке с ушами, как будто из неё собирались сделать маленького зайца, но недоделали.
— А вот этот? — спросила мать осторожно.
— Этот Филин, — ответила Лида.
— Красивый… но строгий, — сказала женщина.
Отец заглянул и шепнул, думая, что кот, видимо, глухой:
— Не, этот нас сожрёт ночью.
Девочка тоже посмотрела и спряталась за маму:
— Он злой?
Филин в этот момент сидел спокойно и позволял мне щупать лапу. Даже не дёрнулся. Только посмотрел на них своим обычным лицом — как профессор на студентов, которые опять не открывали учебник.
— Он не злой, — сказал я. — Он взрослый.
Отец хмыкнул:
— Ну по глазам видно, что сложный.
— По глазам видно, что ему не три месяца и он не в восторге от собеседований, — ответил я.
Лида отвернулась, чтобы не улыбнуться слишком явно.
Семья ещё постояла и ушла смотреть белую кошечку, которая немедленно сыграла им спектакль “Я пушистое счастье в аренду”. Ничего не имею против белых кошечек. Но судьба у них, как правило, складывается легче.
После их ухода Филин неожиданно полез ко мне на колени. Не целиком — на половину, как старый недоверчивый чемодан, который сначала ставят на край скамейки. Устроился, тяжело вздохнул и положил голову мне на руку.
Вот тут я окончательно перестал понимать человечество.