ПОЛЕЗНЫЕ СОВЕТЫ

— Обслуга, знай своё место!» — муж вылил на меня соус при 40 гостях. Через 23 минуты он остолбенел — Терпи, Марина. У Олега сейчас сложный период на работе, мужчинам важно чувствовать себя главными, — голос матери в трубке звучал привычно устало. — И не смей говорить ему, сколько ты на самом деле заработала за этот месяц. Не зли зверя. Я смотрела на своё отражение в зеркале, прижимая телефон к уху плечом. На мне было шёлковое платье цвета изумруда, которое я купила на свою последнюю премию. В Краснодаре стояла невыносимая июльская жара, но в зале ресторана «Атмосфера» кондиционеры работали на полную мощь. Сегодня моя младшая сестра выходила замуж, и я должна была быть идеальной. — Мам, я не злю его, — тихо ответила я, подкрашивая губы. — Я просто работаю. И мне нравится, что в мой салон записываются за месяц. Что в этом плохого? — То, что он — ведущий инженер, а получает в два раза меньше тебя, — отрезала мать. — Мужское самолюбие — штука тонкая. Просто помалкивай и улыбайся. С праздником тебя. Я вздохнула и положила телефон в клатч. В зале уже вовсю гремела музыка. Сорок гостей — самая близкая родня и друзья — сидели за длинными столами, уставленными деликатесами. Креветки в чесночном соусе источали такой аромат, что кружилась голова, но у меня кусок в горло не лез. Олег сидел рядом, его лицо уже приобрело тот самый характерный багровый оттенок, который появлялся после третьей рюмки коньяка. Он смотрел на меня тяжело, исподлобья. — Опять в телефоне торчишь? — прошипел он мне на ухо, когда ведущий объявил перерыв. — Всё клиентов своих считаешь? Неужели нельзя хоть один вечер просто быть женой, а не парикмахершей? — Я топ-стилист, Олег. И я просто проверяла, не звонила ли няня, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от предчувствия беды. читать продолжение 

«Сироте праздник не положен»: я вернулась домой раньше и увидела, как свекровь заставила мою приемную дочь мыть кухню хлоркой Замок щелкнул слишком громко в тишине подъезда. Я замерла, прислушиваясь. Из-за двери нашей квартиры не доносилось ни звука, хотя время было детское — пять вечера. Странно. Галина Ивановна обещала, что они будут дома. Я тихонько открыла дверь. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки. Такой густой, что перехватило дыхание. Не пахло ни бабушкиными пирожками, ни ужином, только едкой химией, как в больничном санузле. — Яна? — позвала я. Тишина. Я бросила сумку на пуфик и прошла в кухню. И тут меня словно ледяной водой окатили. Моя девятилетняя дочь стояла на коленях возле плиты. На ней была старая футболка мужа, которая висела на ней мешком, а в руках — жесткая губка. Рядом стоял таз с мутной серой водой. Яна терла межплиточные швы с усердием. Она не услышала, как я вошла. Только когда моя тень упала на пол, она вздрогнула, сжалась в комок и закрыла голову руками, будто ожидая удара. — Не надо! Я домою, честно! Я просто воду меняла… — Яна! — я бросилась к ней, схватила за запястья. Руки дочери были красными, воспаленными, кожа на подушечках пальцев сильно пострадала. Перчаток не было. Она подняла на меня глаза. В них не было радости от встречи. Только липкий, животный страх. — Мама? — выдохнула она, и по щеке покатилась слеза. — Ты приехала? А бабушка сказала, ты только завтра… — Вставай, — скомандовала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Живо к раковине. Минут десять мы просто стояли под прохладной водой. Я смывала с ее рук эту дрянь, намыливала детским мылом, снова смывала. Яна молчала, только тихонько шмыгала носом. — Где они? — спросила я, когда мы сели за стол. Я намазывала ее руки кремом, стараясь не давить на воспаленные места. — В «Джунгли-парке», — тихо ответила дочь. — Где? — В развлекательном центре. Дядя Денис приехал с Алиной. Бабушка сказала, что Алине скучно, и они поехали веселиться. — А тебя почему не взяли? Яна опустила глаза. — Бабушка сказала… она сказала, что такой отдых стоит дорого. И что «сироте» праздник не положен. Сказала: «Скажи спасибо, что вообще кормят, отрабатывай хлеб». Велела вымыть кухню и коридор «Белизной», чтобы к их приезду все блестело. Иначе папе расскажет, какая я неряха, и меня сдадут в детдом. Земля ушла из-под ног. Яну я удочерила пять лет назад. Моей сестры не стало, и племянница осталась одна. Я тогда была не замужем, но сомнений не было. С Олегом мы познакомились позже. Он принял Яну как родную, сразу, безоговорочно. А вот его мать, Галина Ивановна… Она всегда поджимала губы, глядя на девочку. «Генетика — вещь упрямая», — любила повторять она. Но открытой агрессии я не видела. До этого дня. — Мам, а правда вернут? — голос Яны дрогнул. — Я старалась, честно. Просто пятно не оттиралось… — Никто тебя никому не вернет, — отрезала я. — Ты моя дочь. Ты дома. А вот кто отсюда уедет, мы сейчас решим. В замке повернулся ключ. Прихожая наполнилась шумом, смехом и топотом ног. — Ох, ну и набегались! — голос свекрови звенел от удовольствия. — Алиночка, аккуратнее с шариком! Денис, заноси торт! Яна! Ты почему не встречаешь? Я вышла в коридор. Галина Ивановна застыла с расстегнутым пальто. Румяная, довольная. Рядом топтался брат мужа Денис с огромной коробкой торта, а его дочка Алина доедала сладкую вату. — Марина? — улыбка сползла с лица свекрови. — А ты… ты же завтра должна была. — Рейс перенесли, — спокойно сказала я. — Удачно, правда? — Ну… да, — она нервно поправила прическу. — А мы вот решили Алиночку выгулять. Девочка приехала, скучала… — А Яна, значит, не скучала? — Ой, не начинай, — отмахнулась Галина Ивановна, проходя в квартиру. — Яна наказана. Она утром дерзила. Ей полезно потрудиться. Труд, знаешь ли, облагораживает. — Потрудиться? — переспросила я. — Вы заставили девятилетнего ребенка работать с токсичной химией без перчаток. Вы оставили ее одну в запертой квартире. И сказали, что «сироте» праздник не положен. Денис, который уже ставил торт на тумбочку, замер. — Мам, ты что, серьезно про сироту сказала? — А что такого? — взвилась свекровь. — Я правду сказала! Вы ее избаловали! Носишься с ней, как с писаной торбой, а она волчонком смотрит. Хлеб нужно отрабатывать! Алина — наша кровь, ей и подарки, и внимание. А эта… пусть скажет спасибо, что в тепле живет, а не в казенном доме... читать продолжение 

Myж пoexaл oтдыxaть c любoвницeй — нo жeнa yжe вcё знaлa… TAKOГO cюpпpизa oн нe oжидaл! …… Baлepa был нa ceдьмoм нeбe oт cчacтья. Haкoнeц-тo oн cмoжeт пpoвecти цeлyю нeдeлю co cвoeй вoзлюблeннoй Людмилoй. B eгo мaшинe yжe лeжaлa пyтёвкa нa двoиx в Eгипeт, a для жeны — пoддeльный дoкyмeнт o кoмaндиpoвкe в Coчи. Beчepoм oн пpишёл дoмoй, пoцeлoвaл Kиpy, пpoвepил днeвник дoчepи и c aппeтитoм пoyжинaл, нe выдaв ни кaпли вoлнeния. Kиpa дaвнo пoдoзpeвaлa измeнy, нo дoкaзaтeльcтв нe былo. Eё интyиция пoдcкaзывaлa, чтo кoмaндиpoвкa — лoжь. Пoзднo вeчepoм, кoгдa Baлepa ycнyл, Kиpa cпycтилacь в гapaж. Eё чтo-тo тyдa тянyлo — нeocoзнaннo, нo нacтoйчивo. Oткpыв бapдaчoк eгo мaшины, oнa yвидeлa тy caмyю пaпкy. Дoкyмeнты выглядeли oфициaльнo, нo, кoгдa oнa дocтaлa иx, cepдцe зacтyчaлo. Ha бeлoм лиcтe c лoгoтипoм тypaгeнтcтвa чёpным пo бeлoмy былo нaпиcaнo: «Baлepий C. и Людмилa K. — пyтёвкa нa двoиx, Xypгaдa, Eгипeт, 7 днeй». Kиpa cтoялa нeпoдвижнo, бyдтo oкaмeнeв. Oшибки быть нe мoглo. Oн нe пpocтo измeнял. Oн coбиpaлcя пpoвecти oтпycк c любoвницeй… читать продолжение 

Бандиты в лесу напали на девушку в форме, решив, что она беззащитна и не сможет дать отпор, но в тот самый момент из глубины леса вышел некто, и уже через минуту парни стояли на коленях, умоляя о пощаде Сумрак леса сгущался — наступали ранние осенние сумерки. Анна, егерь заповедника, возвращалась с обхода по дальним тропам. Её тёмно‑зелёная форма с нашивками и эмблемами сливалась с оттенками увядающей листвы, а тяжёлые ботинки глухо ступали по ковру из опавших листьев и хвои. В руках она несла рюкзак с инструментами и картой, а на поясе висел свисток и небольшой нож — не для нападения, а для работы: обрезать ветки, открыть коробку с припасами. Она уже сворачивала к старой лесной дороге, как из‑за густых елей вышли трое. Молодые, крепкие, с наглыми ухмылками и тяжёлым взглядом. Один из них, в кожаной куртке, присвистнул: — Ого, смотрите‑ка, кто тут у нас! Дамочка в форме. Наверное, заблудилась? Анна остановилась, стараясь сохранить спокойствие. Она знала эти места как свои пять пальцев, но сейчас лес казался чужим, враждебным… ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Помой полы и убирайся, ты портишь нам праздник», — заявила свекровь, не зная, чью квартиру она на самом деле делит — Помой полы и убирайся, ты портишь нам праздник. Гости будут через час, а у тебя вид, будто ты неделю на вокзале ночевала. Кира замерла. Тяжелый хрустальный салатник в её руках чуть накренился. Внутри звякнула серебряная ложка — звук показался оглушительным в ватной тишине гостиной. Пахло хвоей, запеченным гусем и дорогими, приторно-сладкими духами, от которых Киру мутило все первые месяцы. Она медленно подняла глаза. Регина Львовна сидела в кресле, поправляя безупречную укладку. Её лицо выражало ту смесь брезгливости и скуки, с какой хозяйка смотрит на нашкодившую кошку. Рядом, вальяжно развалившись на диване, сидел Стас. Муж. Отец ребенка, который сейчас, словно чувствуя неладное, ощутимо ударил Киру под ребра. Стас не смотрел на жену. Он был занят — выбирал оливку из канапе. — Стас? — тихо позвала Кира. — О чем она говорит? Сегодня же Новый год… Муж нехотя оторвал взгляд от тарелки. В его глазах не было ни стыда, ни жалости. Только раздражение, как от назойливой мухи. — Мама дело говорит, Кир, — он поморщился. — Мы устали. Этот брак был ошибкой. Я творческий человек, мне нужен полет, вдохновение. А ты… ты слишком простая. Приземленная. Душная. Из ванной, напевая под нос, вышла Жанна — личный ассистент Стаса. В шелковом халате, который Кира подарила мужу на годовщину. Жанна по-хозяйски села на подлокотник дивана и положила руку Стасу на плечо. — Стасику нужно развитие, — промурлыкала она. — А ты его тянешь вниз своей экономией и постными лицами. Кстати, документы уже на столе. На край полированного дуба легла плотная папка. — Подпиши отказ от претензий на имущество, — буднично сказала Регина Львовна, делая глоток красного сухого. — И можешь быть свободна. Вещи я твои уже собрала, они в пакетах у двери. — Я на седьмом месяце, — голос Киры дрогнул. Холод, идущий от окна, вдруг пробрал до костей. — Стас, мне рожать в марте. Ты выгоняешь меня в новогоднюю ночь? Стас встал, подошел к бару и плеснул себе крепкого напитка. — Не дави на жалость, — бросил он через плечо. — Ребенок — это твоя ответственность. Я не готов становиться отцом, тем более с женщиной, которую не люблю. Жанна меня понимает. У нас с ней общие цели. А ты… Ты найдешь себе кого-нибудь своего уровня. Официанта или курьера. читать продолжение 

Она кормила голодных мальчишек у вокзала — и через 25 лет один из них сказал: «Здравствуй, мама Надя» Лакированный ботинок, стоивший как три пенсии Надежды Ивановны, с глухим стуком задел эмалированный бок ведра. Звон покатился по утреннему проспекту. Крышка отлетела в сторону, и в грязную мартовскую жижу, смешанную с реагентами, высыпалась горячая сдоба. Пар от нее поднялся вверх, смешиваясь с ароматом дорогого мужского одеколона. — Убирай свои тазы, бабка! — Валерий Зубов, глава районной управы, брезгливо отряхнул брючину, хотя ни капли на нее не попало. — Я тебе русским языком сказал: здесь будет парковка для электрокаров. Экология! Цифра! А ты тут со своей вредной едой вид портишь. Надежда Ивановна прижала руки к старенькому пальто. Ей было семьдесят два года, и ноги гудели так, будто она прошла пешком до Владивостока. — Валера… Валерий Петрович, — голос ее дрожал, переходя на шепот. — Куда ж я пойду? Меня водители с автопарка ждут, я же двадцать пять лет на этом углу… У меня мука хорошая, высший сорт… — В дом для пожилых иди, — Зубов достал смартфон, проверяя свое отражение в экране. — У меня инвесторы через пять минут. Чтобы духу твоего не было. И мусор этот забери, а то выпишу штраф за организацию свалки. Его помощники, двое молодых парней в узких пиджаках, захихикали, снимая происходящее на видео. Надежда Ивановна медленно, кряхтя и опираясь на больное колено, опустилась на корточки прямо у лужи. Она брала пирожок за пирожком — скользкие, испачканные уличной слякотью — и складывала обратно. Руки у нее были красные, обветренные, с узловатыми пальцами, которые помнили слишком много тяжелой работы. В ушах зашумело. Перед глазами поплыл не этот сытый чиновник, а серое небо октября девяносто восьмого года. Тогда осень была такой злой, что казалось, тепло ушло из мира навсегда. Ветер на привокзальной площади пробирал до костей, загоняя сырость под одежду. Надежда стояла у выхода с платформ, кутаясь в пальто ушедшего мужа. Торговля была единственным способом не пропасть. Завод встал, зарплату выдавали хрустальными вазами, которые никому были не нужны. — Тетенька… Она вздрогнула. Перед ее фанерным ящиком стояли трое. Мал мала меньше. Старшему, с тяжелым взглядом исподлобья, было лет двенадцать. Средний щурился, постоянно поправляя очки с треснувшей линзой, замотанной синей изолентой. А младший, совсем кроха, прятался за спины братьев, втягивая голову в плечи. Одеты они были жутко. На старшем — ветровка на голое тело, у среднего — свитер, из которого он вырос года три назад, рукава едва закрывали локти. От них веяло сырым подвалом и безысходностью. Надежда знала этот взгляд. Так смотрят не когда хотят конфету. Так смотрят, когда внутри все сводит от пустоты. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Невестка дёрнула меня за волосы на свадьбе. Сын аплодировал. Тогда я сделала один звонок… Свадьба сына — событие, которого я ждала годами. В голове рисовались картины: трогательная церемония, слёзы радости, тёплые объятия, общий праздник, где все друг друга любят и ценят. Я вкладывала в подготовку душу: выбирала детали декора, продумывала меню, помогала с организацией. Хотелось, чтобы этот день стал идеальным для моего мальчика. И вот он настал — сияющий, солнечный, полный смеха и музыки. Я стояла у входа в зал, встречала гостей, улыбалась, чувствовала, как сердце переполняется счастьем. Сын, в строгом костюме, сиял рядом с невестой — красивой, уверенной, с лёгкой улыбкой, которая тогда казалась мне доброжелательной. Всё пошло не так в самый неожиданный момент. После торжественной части начались танцы. Я, уже немного уставшая, но всё ещё счастливая, отошла к столику с напитками. Вдруг почувствовала резкую боль — кто‑то дёрнул меня за волосы. Обернулась — перед мной стояла невестка, её глаза горели недобрым огнём… читать продолжение 

Когда мой ребёнок родился с синдромом Дауна, я подписала документы, чтобы оставить его в больнице… Но когда я уже уходила, за мной побежала медсестра и произнесла одну фразу, которая заставила меня замереть на месте... Мне было двадцать четыре года, когда я стала матерью. Но я не чувствовала себя ею. По крайней мере, сначала. Всю ночь во время родов я представляла момент, когда мне положат малыша на грудь. Я представляла, как буду плакать от счастья. Видела, как мой муж Брайан держит меня за руку, улыбается сквозь слёзы и говорит, что наш сын идеален. Но когда мой ребёнок родился, в палате стало тихо. Слишком тихо. Никто не смеялся. Никто не говорил: «Поздравляем.» Никто не говорил мне, что он прекрасен. Врач понизил голос и мягко сказал: — У вашего ребёнка синдром Дауна. Я не понимала. Помню только, как смотрела на лицо медсестры. Она выглядела грустной, словно кто-то уже сообщил мне ужасную новость ещё до того, как я успела полюбить своего ребёнка. Потом я посмотрела на Брайана. Он стоял у стены — бледный и неподвижный. Он не попросил взять ребёнка на руки. Он даже не сделал шага к нему. Позже, когда нашего сына забрали на обследование, Брайан сел рядом с моей кроватью и прошептал: — Мы не справимся с этим. Я медленно повернула голову к нему. — Что ты имеешь в виду? Он смотрел в пол. — Мы молоды. Мы не готовы к такой жизни. К такой жизни. Эти слова легли в моей груди тяжёлым камнем. Я плакала и говорила ему, что это наш ребёнок. Но Брайан продолжал говорить. Врачи. Деньги. Больницы. Взгляды людей. Жизнь, которая никогда не станет нормальной. А я была такой уставшей. Такой слабой. Такой напуганной. К утру страх вытеснил радость. В палату вошла социальная работница с документами. Брайан стоял рядом со мной, не держал меня за руку, а просто смотрел. — Это временно, — говорил он. — Просто пока мы не сможем спокойно всё обдумать. Но я знала. Мать чувствует, когда что-то похоже на прощание. Перед тем как я подписала бумаги, медсестра принесла моего сына в последний раз. Он был завёрнут в белое одеяло. Такой маленький. Такой тихий. Его маленький ротик двигался, будто он искал меня. Медсестра положила его рядом с моей рукой. Я коснулась его щеки кончиком пальца. Он раскрыл свою крошечную ладошку и сжал мой палец. И в тот момент что-то внутри меня кричало: Не делай этого. Но из дверного проёма раздался голос Брайана. — Пожалуйста. Не усложняй всё ещё больше. Я посмотрела на своего малыша. Потом на документы. Потом на мужа. И подписала. Через час я выходила из больницы с пустым детским автокреслом в руках. Каждый шаг к парковке ощущался так, словно я оставляла часть своей души позади. И вдруг я услышала, как кто-то бежит за мной. Это была медсестра. Она плакала. В руке у неё был сложенный лист бумаги, и она сказала: — Пожалуйста… прежде чем вы уйдёте, вы должны узнать, о чём ваш муж попросил нас... продолжение... 

Женщина приютила замерзающих на вокзале стариков — через неделю на пороге объявился их сын и потребовал деньги за похищение Наталья вышла из здания почты, прижимая к груди тяжелую коробку. Ветер тут же швырнул в лицо горсть колючей снежной крупы. Канун праздника, парковка забита, люди мечутся с пакетами, а у самого входа на автовокзал — тишина. Словно вакуум. На обледенелой железной скамье сидели двое. Старик в курточке, насквозь пропитанной инеем, и маленькая женщина, закутанная в поношенное пальто. Мужчина обнимал её так крепко, будто пытался врасти в её тело, передать последнее тепло. У женщины на щеках застыли настоящие ледяные дорожки — слезы замерзли прямо на лету. Наталья бросила коробку в багажник и почти бегом вернулась к ним. — Вы чего здесь? — она дотронулась до плеча старика. Ткань куртки стояла колом, как картон. — Вокзал же открыт, идите внутрь! Мужчина поднял голову. Кожа на лице серая, губы серые, только глаза — два уголька. — Нельзя, — голос был сухим шелестом. — Сын сказал, здесь ждать. У ворот. Чтобы он нас в толпе не искал. — Когда он должен был быть? — В десять. Автобус в девять пришел, он сказал: «Ждите у входа, я мигом». На часах было начало второго. Минус девять с ветром. Наталья, видевшая за годы работы в больнице всякое, поняла: еще час, и забирать их будет уже не сын, а спецтранспорт с мигалками. — Вставайте. Живо. Моя машина вон, синяя. — Мы не можем, — прошептала женщина, едва шевеля губами. — Виктор, вдруг Дима приедет, а нас нет? Он же рассердится… — Не приедет он, Люда, — старик вдруг всхлипнул, страшно, по-мужски, без слез. — Он телефон выключил. Еще в пол-одиннадцатого. Наталья подхватила женщину под локоть. Та была легкой, как птица, одни кости. — Ко мне поедем. Согреетесь, чаю выпьете, а там разберемся. Дома пахло уютным жильем: жареной картошкой и старыми книгами. Наталья усадила их на кухне у радиатора. Дети, десятилетний Кирилл и маленькая Полинка, затихли в коридоре, выглядывая из-за косяка. — Мам, это кто? — шепнул Кирилл. — Гости, Кирюш. Достань папины шерстяные носки из комода. Те, что толстые. Виктор Иванович сидел, обхватив кружку с чаем. Руки его, огромные, в мозолях и старых шрамах, ходили ходуном. — Я плотник, — вдруг сказал он, глядя в пространство. — Пятьдесят два года в столярке. Весь дом Диме сам поднял, от фундамента до конька. Каждую плашку шлифовал, чтоб он занозу не посадил. А он… «Папа, пойми, у меня бизнес, у меня Алина. А дом я продал, деньги в обороте нужнее. Вы в городе не пропадете, там соцзащита сильная». Людмила Петровна только молча качала головой. Она все еще не сняла платок, сидела, сжавшись в комок. — У него дом — три этажа, — продолжал Виктор. — Гостевой домик пустой стоит. А он нас на автобус… Сказал, там у вокзала люди встретят, помогут с жильем. — Какие люди? — Наталья замерла с половником. — Да никто, дочка. Обманул он нас. Чтобы в глаза не смотреть, когда уезжать будем. Неделя пролетела в какой-то хлопотной суете. Виктор Иванович, едва окрепнув, взялся за дело. Починил вечно скрипевшую дверь в ванную, перебрал ящики на кухне. Кирилл ходил за ним хвостом. Они вместе доделали скворечник, который Наталья полгода не решалась выбросить после ухода мужа. Людмила Петровна потихоньку оттаяла, начала помогать Полинке с уроками. Оказалось, она сорок лет начальные классы вела. Дом ожил. Гнетущая тишина вдовства, в которой Наталья жила последние месяцы, наконец отступила. А в субботу под окнами взвизгнули тормоза. Наталья вышла в коридор, чувствуя, как внутри все сжимается. На пороге стоял мужчина. Дорогое пальто, холеное лицо, тяжелый взгляд. За его спиной маячила женщина в норке, брезгливо поджав губы. — Где они? — мужчина шагнул в квартиру, даже не сняв ботинок. — Я за родителями. — Вы Дмитрий? — Наталья преградила ему путь. — Я Дмитрий Беляков. И я требую вернуть моих родителей. То, что вы сделали — это похищение. Мои юристы уже готовят иск. — Похищение? — Наталья почти рассмеялась от абсурда. — Ты их на морозе бросил, Дима. Мать твоя посинела вся. — Это была временная мера! — выкрикнул он. — Мы не успели подготовить документы в пансионат. А вы их заманили, обработали… Мы знаем про отцовский счет. Там шестнадцать миллионов. Виктор Иванович вышел из комнаты. Он казался очень спокойным. Только рука, лежащая на плече Кирилла, побелела. — Счёт, значит, Дима? — голос старика был низким. — О нем ты вспомнил? — Папа, поехали домой. Ты не понимаешь, эта женщина — мошенница. Она хочет твои деньги. Мы сейчас же едем в нормальный центр, там врачи, уход… — Уход у нас уже есть, — отрезал Виктор. — Настоящий. А насчет денег… — это ты лихо придумал. Только денег нет. Дмитрий замер. — В смысле? — В смысле, что я вчера оформил дарственную на этот счет. На имя Натальи. На досмотр нас с матерью и на учебу этим детям. Это была ложь. Наталья знала, что они ничего не оформляли, но она промолчала. Дмитрий побагровел. Он шагнул к отцу, занеся руку, но Кирилл вдруг выставил вперед локоть, закрывая деда... читать продолжение