Рассказы от Анны Медь

- Ты что, совсем совесть потеряла? - визжала свекровь... - Продать Димкину квартиру? Да ты вообще кто такая, чтобы такое предлагать? Я стояла на их кухне, именно их, потому что моего здесь никогда ничего не было. «Своей» я тоже здесь никогда не была. Муж опустил голову и теребил скатерть. - Боже, ну хоть бы раз, хоть бы один раз он поднял голову и сказал, мол, мама, это моя жена, не говори с ней так! - думала я. Но нет. Дима как всегда молчал. Мы с ним живем на съемной квартире. Хотя у Димы есть своя однушка, которую его мама сдает и кладет деньги себе в карман. Но это мелочи. По сравнению с той новостью, которую я узнала сегодня утром. Я сделала тест на беременность. Две полоски появились так быстро, что я даже испугалась. Я беременна! После двух лет непрерывных походов по врачам, приема витаминов и всякой химии, которую я пила, чтобы забеременеть. Первая мысль была о том, что надо сказать Диме. Вторая - надо что-то решать с жильем. Потому что жить в съемной однушке с ребенком - это вообще не вариант. И тут меня осенила гениальная идея, как мне тогда показалось. У меня есть студия в Одинцово, которую я сдаю, у Димы однушка в Москве.

В тот вечер, когда Вероника наконец сказала свекрови все, что копилось месяцами... у нее так тряслись руки, что она не смогла налить себе воды. Стояла у раковины, держала стакан и смотрела, как он стучит о кран. Потом поставила стакан, села на пол и засмеялась, впервые за долгое время, беззвучно, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить Мишку. Но это было потом. А началось все с телефонного звонка, каких к тому моменту накопились десятки. На экране высветилось: «Мама Кости». Вероника могла бы не брать, могла бы сослаться на купание сына, на поход в магазин, на разряженный телефон. Но Костя был на смене, а значит, свекровь уже набирала его, не дозвонилась и теперь переключилась на невестку с упорством дятла, нашедшего сухую сосну. - Алло, Раиса Павловна. - Вероника, ну, наконец-то! Третий раз звоню. Трубку брать разучилась?

- Я ухожу. Сегодня... Виктор стоял в прихожей с дорожной сумкой. Нина только вернулась с ночной смены в отделении кардиологии, двенадцать часов на ногах, два экстренных вызова и летальный исход под утро. Она еще не успела снять пальто… - Ты слышишь меня? - повысил голос муж. - Я ухожу к матери! Нина смотрела на мужа и понимала, что ждала этих слов давно. Может быть, годами. - Хорошо, - сказала она. Виктор явно ожидал другого. Он помолчал несколько секунд, а потом раздраженно бросил: - Ты вообще была когда-нибудь живой? Он ушел, и Нина осталась одна в пустой квартире. - А ведь когда-то я была живой… - подумала она. - Давным-давно, еще в другой жизни…

Тамара шла по тропинке вдоль забора с бензопилой в руках... и это явно был не самый лучший момент в ее жизни. Несколько минут назад она подошла к своему дачному домику и заметила машину Бориса на соседском участке. Его серый внедорожник, который она узнала бы из тысячи. С царапиной на левом крыле, которую он так и не удосужился убрать за три года. Автомобиль стоял прямо на Светланином дворе, за калиткой. В голове у Тамары разом пронеслось все, и мужнины вечерние «задержался на работе», и его внезапные субботние отлучки, и странная привычка то и дело уезжать на дачу… Дачный поселок вокруг жил своей обычной утренней жизнью. Где-то жужжала газонокосилка, пахло скошенной травой и чьими-то оладьями. А у Тамары внутри будто лопнула какая-то старая, натянутая до предела струна… *** Вчера вечером Борис снова поехал на дачу якобы для того, чтобы подлатать крышу сарая. Она не поехала с ним, а утром решила сделать сюрприз - нажарила обожаемых мужем сырников, села в электричку и приехала. Только вот, похоже, сюрприз ждал не его, а ее… Тамара открыла свою калитку и машинально двинулась к сараю. Войдя внутрь, она сняла со стены бензопилу, которую Борис купил в прошлом году. Он ей так гордился. Женщина перехватила ее покрепче, развернулась и зашагала к калитке. Она не думала о том, что делает. Точнее, думала, но мысли были странные, обрывочные. Тридцать лет брака. Двое взрослых детей. Общая квартира, эта дача, машина и метис хаски по кличке Фунт, которого Борис как всегда взял с собой. Он сейчас трусил за Тамарой следом, помахивая хвостом.

Есть вещи, которые мать не должна говорить собственному сыну... Вера Сергеевна сказала их все за один вечер, встала на сторону невестки и ни об одном слове не пожалела. А началось все с яблок. Она резала их на шарлотку, когда Антон позвонил и сказал, что заедет вечером. Один. Без Кати, без детей. Нож замер в руке, и она сразу поняла: что-то случилось. Сын никогда не приезжал один. Он вообще заезжал редко, вечно дела, командировки, проекты. Но если уж являлся, то с Катей и мальчишками, с тортом или арбузом, шумно, как положено. А один - значит, разговор, и разговор нехороший. И она уже примерно знала какой, Катя не так давно поделилась с ней своими догадками. Она доделала шарлотку, поставила в духовку, вытерла руки о полотенце. Зачем-то сняла фартук, причесалась, надела чистую кофту, словно к чужому готовилась. Антон вошел в половине восьмого, и Вера Сергеевна все поняла еще до того, как он заговорил. По глазам. По тому, как не разулся сразу, а стоял в прихожей, теребя ключи от машины. По тому, как избегал смотреть на фотографию на стене со свадьбы, где Катя в кружевном платье, а он рядом, молодой и глупый от счастья. - Мам, сядь. Мне нужно тебе сказать. - Я и так стою нормально. Говори. Он сел сам на табуретку на кухне, как в детстве, когда приходил с двойкой или разбитым окном. Руки у него мелко подрагивали, и он убрал их под стол, но она заметила. - Мы с Катей... В общем, я думаю о разводе. Не «разводимся», а «думаю». Вера Сергеевна это отметила сразу. - Почему? - спросила она ровно, спокойно, и сама удивилась своему голосу. Антон вздохнул и потер лицо ладонями, точь-в-точь как его отец, и от этого у Веры Сергеевны стянуло кожу на затылке, но она и виду не подала. - Мам, ну... бывает. Чувства прошли. Мы давно уже как соседи. Я встретил другого человека. - Женщину. - Да. Ася. Она... - Мне неважно, - Вера Сергеевна повернулась к нему. - Мне нужно знать другое. Катя в курсе? - Вчера сказал. Ну, что хочу уйти. - И как она? Антон отвел глаза. - Плачет. Ну... это ожидаемо. - Ожидаемо, - повторила Вера Сергеевна, и в этом слове было столько всего, что Антон поежился. - А дети? - Они маленькие еще, не понимают. - Они все понимают. Дети всегда все понимают. Это ты не понимаешь. Антон начал раздражаться, она видела по скулам, по стиснутой челюсти. Тоже от отца. Господи, до чего же похож! - Мам, я приехал не за нравоучениями. Я думал, ты поймешь. Мне нужна поддержка. Я хотел попросить первое время, пока все не уляжется, можно я у тебя поживу? И тут Вера Сергеевна рассмеялась. Невесело, одними губами, и Антон уставился на нее, как на сумасшедшую. - Мам? - Нет, - сказала она. - Нет, Антон. Ты у меня жить не будешь. - В смысле?.. - В прямом. Я эту квартиру хочу переписать. На Катю и детей. - Ты шутишь? - Нет. - Мам, ты вообще в своем уме? Я же твой сын, а она тебе не родная! - Именно поэтому. - Что именно поэтому?! - он повысил голос, лицо покраснело, жилка на виске вздулась. - Ты что творишь? Ты из-за какой-то... - Договори, - Вера Сергеевна посмотрела ему прямо в глаза. - Договори. «Из-за какой-то бабы», ты это хотел сказать? Про мать своих детей? Антон осекся и сел обратно. Вера Сергеевна тоже молчала, думая, с чего начать рассказывать то, что держала в себе всю жизнь.

- Я гость, я не буду ничего тут убирать! - заявил Витька... - В самом деле? - спросила я. - Да! - отозвался он. - А знаешь почему? Потому что это твоя женская обязанность! - Угу, - усмехнулась я, - женская обязанность, значит… А скажи, Вить, дома ты так же мусоришь? И так же заставляешь жену убирать после тебя? - То дома… - сказал после паузы «гость», почесав свой выпирающий живот. - А тут я на отдыхе! Он стоял передо мной в шортах с какими-то пальмами и в майке-алкоголичке и глядел на меня так, будто я сказала что-то невероятное, неприличное, невозможное. А ведь я всего-то и попросила его убрать оставленные с вечера пустые пивные бутылки…

Поезд тронулся минут пять назад, а Вера уже поняла: спокойной дороги не будет. Женщина с верхней полки стояла над ней, упираясь рукой в стенку, и голос у нее был такой, будто Вера лично ей задолжала: – Женщина! Женщина, я к вам обращаюсь! Вы же видите, я пожилой человек! Вера видела. Крупная, рыхлая, в безразмерной кофте с катышками на локтях и с крашеными рыжими волосами. В ушах болтались золотые колечки, в руке она держала веер из газеты и обмахивалась им так энергично, будто тушила пожар. На полу у входа стоял ее баул, огромный, клетчатый. Женщина затащила его в купе сама, одной рукой, даже особо не запыхавшись. Надо сказать, Вера к этому времени успела только сесть, расстелить плед на колени и достать из сумки книжку. – У меня давление! – женщина ткнула пальцем в верхнюю полку. – Мне туда нельзя! Мне шестьдесят семь лет, и я не полезу наверх, как обезьяна! Вера подняла глаза от книжки. – Я купила билет на нижнюю полку, – сказала она негромко. – Заранее. Специально. – Ну и что? – пассажирка развела руками. – Я тоже покупала! Но пенсия, милая моя, пенсия! Вы думаете, на пенсию можно выбирать? Что было, то и взяла. А вы молодая, здоровая, вам наверх залезть – раз плюнуть!

Стук в дверь раздался, когда Нина уже выключила свет в спальне... Он был не просительный, не осторожный, а требовательный, хозяйский, будто кто-то имел полное право ломиться среди ночи в чужой дом. Она села на кровати. Рядом на подушке подняла голову Шура, трехцветная кошка с кривой лапой, которую Нина подобрала у поликлиники семь лет назад. Шура жила тихо, спала только на Нининой подушке. И единственная во всем доме встречала ее с работы. Стук повторился, а за ним послышался голос, звонкий, командный, не терпящий ожидания: - Да открывайте вы уже, сони-засони! Валентина… Золовка… Нина узнала бы этот голос из тысячи. За стеной в другой комнате послышалось шевеление, Виктор поднялся и зашлепал к двери. Щелкнул замок, и дом, еще минуту назад принадлежавший Нине, наполнился чужими голосами.

- Ларочка, к нам в субботу вечером приедут ребята, - радостно объявил Степан... Он вбежал на кухню, радостно улыбаясь. Будто был не двухметровым стокилограммовым мужчиной тридцати пяти лет, а тринадцатилетним подростком. Я готовила ужин. И к таким новостям была не готова морально. Я резала лук и морковку для пережарки, меня всегда успокаивало это занятие. Мне нравилось смотреть, как из-под острого лезвия выходят аккуратные маленькие кубики. - Рубить лук «лопухами» - позор хозяйке и дурной тон, - всегда говорила моя мама. Лук щипал глаза. Я утирала рукавом слезы и шмыгала носом. В этот момент Степан и сообщил мне «радостную» новость. Я вздрогнула и чуть не порезалась. - Какие ребята? - осторожно переспросила я. - Ну, наши, - почесав затылок, сказал Степа. Видимо, он заметил мое отнюдь не радостное выражение лица.

- Валя, ты не понимаешь! Он же один, совсем один! - Сережа смотрел на меня так, будто я предложила выгнать на улицу беззащитного котенка. - Я понимаю, - сказала я, отодвигая от себя чашку с остывшим чаем. - Я прекрасно понимаю. Он один, у него никого нет, кроме тебя. Но он несерьезный человек. Грош цена его обещаниям. Сколько он тебя уже «кормит» обещаниями? Я денег мы так и не увидели. Может, все-таки как-нибудь сами? Ведь миллионы людей так живут. Не у всех, знаешь ли, есть богатые родственники. Был март. Сугробы за окном просели и стали грязно серого цвета, как застиранные половые тряпки. Мы сидели на кухне нашей съемной однушки. Обои отклеивались по углам. Квартира уже три года требовала ремонта, но вкладываться в чужое жилье не хотелось, а хозяева не спешили делать ремонт. Даже косметический.