Путь из степи: история Кеке Кадушева
Кто сказал, что судьба человека определяется местом рождения? Кеке Кадушев появился на свет в 1910 году там, где до горизонта — только ковыль, где ветер гуляет без помех, а вместо городского шума — блеяние овец и редкое курлыканье журавлей. В бескрайней калмыцкой степи, в семье скотоводов, где главными учителями были природа и нужда.
До десяти лет он не знал другого мира. Мир умещался в запахе полыни, в тепле верблюжьей шерсти, в мудрых глазах старших. Но однажды из Элисты приехал старший брат Бембя. Он уже вкусил городской жизни, учился. И сказал коротко, как отрезал: «Собирайся, поедешь в школу».
Так маленький степняк впервые увидел не просто линию горизонта, а дорогу, которая вела в большое будущее.
Учительница с большой буквы
В «Красной школе» его встретила Татьяна Дмитриевна Юркова. Для крестьянских и степных детей она была не просто учительницей — она стала окном в мир знаний. Кеке, впервые севший за парту, чувствовал себя неуверенно. Но Татьяна Дмитриевна обладала удивительным даром: она не учила свысока, она зажигала в детях любопытство.
«Учение увлекло меня, — вспоминал он через много лет. — Татьяна Дмитриевна была изумительным человеком. Она всю жизнь посвятила детям. Калмыки относились к ней с огромным уважением. Ведь не один я ушел от неё по широкой жизненной дороге. Десятки, сотни детишек степняков...»
Именно она привила ему вкус к знаниям, научила не бояться трудностей, поверить в свои силы. Кеке, ещё вчера пасший овец, теперь с упоением читал книги, решал задачи, впитывал новое как губка.
От рабфака до аспирантуры
Юность мотала его по стране: Элиста, Калмыцкий Базар, Лагань. Но цель уже была — он хотел учиться дальше. И он поступил на рабфак Московского энергетического института.
Представьте: парень из степи, для которого русский язык был почти иностранным, вчерашний пастух, оказывается в Москве, в вихре формул, чертежей, лекций. Ему было трудно. Но он «вгрызался» в науку, как сказано в воспоминаниях. И преуспел! Настолько, что встал вопрос о диссертации. Из степного мальчика он превращался в молодого учёного-энергетика.
Война перечеркивает планы
1941 год. Кеке Адучиевич уже почти готов защищать диссертацию. Ему, как ценному специалисту, дают бронь. Но он смотрит на карту, где ползут фашистские танки, и понимает: наука подождёт. Родина в опасности.
Он решительно отказывается от брони и 5 июня 1941 года уходит в армию. Через несколько дней — война.
«Я честно отслужил Родине, не прячась за спины других», — скажет он потом.
Так инженер-энергетик становится майором, старшим оперуполномоченным отдела контрразведки «СМЕРШ» 125-й истребительной авиадивизии. Война бросает его на самые горячие участки: Западный фронт, Юго-Западный.
Ранения и контузии
В октябре 1941 года под Мариуполем он участвует в ликвидации немецкого паровозного десанта. Бой, взрывы, стрельба. Кеке получает ранение в ногу, лёгкое ранение в голову и в правую руку. Но остаётся в строю.
В июне 1943 года — Орловско-Курская дуга. Он уже старший оперуполномоченный отдела контрразведки «Смерш» 125-й истребительной авиадивизии. Немецкая диверсионная группа прорывается на аэродром. В перестрелке Кадушев получает тяжёлую контузию.
Дважды ранен, контужен — но жив. И продолжает воевать.
Главное дело: «Нормандия-Неман»
Но самым ярким эпизодом своей фронтовой биографии Кеке Адучиевич считал не бои и не контрразведку, а участие в формировании легендарной французской авиачасти «Нормандия» (позже — «Нормандия-Неман») и польских бронетанковых полков 1-й армии Войска Польского.
Он вспоминал французских лётчиков с теплотой: «Весёлые, жизнерадостные, открытые. И французские, и наши лётчики симпатизировали друг другу. Отношения были исключительно тёплыми, дружескими. Наши авиаспециалисты переживали за них, как за братьев, пока те были в воздухе».
Особенно он подружился с Марселем Лефевром — молодым красивым офицером, который прибыл в СССР через Ливан, Ирак и Иран. Лефевр сказал тогда: «Мы отказались от капитуляции и встали под знамя сражающейся Франции. И прибыли к вам, чтобы вместе бить врага. Мы будем драться до победы, чтобы победителями вернуться домой».
Увы, Лефевр не вернулся — он погиб в небе над нашей землёй, став Героем Советского Союза посмертно. Кеке Адучиевич до конца жизни помнил друга.
Трагедия в тылу
Пока Кеке Адучиевич налаживал интернациональную дружбу и ловил шпионов, его семья переживала ад на земле. Как и многие калмыки, престарелая мать Амуланга, жена погибшего брата Шурги — Баян с детьми, были высланы в Сибирь, в Тюменскую область.
Они жили в деревне в двадцати километрах от Ялуторовска. От голода и холода умерли младшие дети. Тогда мать Амуланга, у которой четверо сыновей были на фронте (один уже погиб), пошла к коменданту просить помощи. Её выгнали. По дороге домой, зайдя погреться к знакомым, она так и не дошла — замерзла в степи, как когда-то замерзали в калмыцких степях неприкаянные путники.
С фронта приехал другой брат, Босха, морской офицер. Он нашел мать в саду. Похоронить по-человечески не было возможности. Босха, лейтенант, прошедший войну и оборону Ленинграда, пошёл к коменданту. Разговор был крутым: когда комендант схватился за кобуру, Босха ударил его по голове чернильным прибором. Этот поступок, безумный по тем временам, не привел к аресту. Напротив, комендант, возможно, осознав всю глубину падения, пошел на послабление режима для ссыльных.
Босха спас семью брата: жену Шурги с сыном перевёз к её родственникам, а племянницу Нору отвёз в Москву к Кеке. Так девочка выжила.
После войны — снова в строй
В 1944 году Кадушева отозвали с фронта и назначили преподавателем Военно-воздушной академии имени Жуковского. Теперь его знания нужны были будущим офицерам.
Но и после Победы он не мог сидеть без дела. В 1953 году, уволившись в запас, Кеке Адучиевич стал заместителем главного конструктора на заводе имени Ленина. Затем строил Череповецкий металлургический хлебокомбинат, возглавлял отдел энергетики в Институте радиотехники и электроники Академии Наук СССР, по заданию ЦК работал в Алма-Ате начальником отдела Госплана Казахской ССР, потом снова Москва — ведущий конструктор особого конструкторского бюро.
И лишь в 74 года он ушёл на пенсию. Вся жизнь — труд, учёба, служение.
Семейный подвиг
Кеке Адучиевич был не один. Его братья тоже стали достойными людьми.
• Бембя (1904) — полковник медицинской службы, главный терапевт военных санаториев Кисловодска.
• Шурга (1907) — первый председатель колхоза, ушёл добровольцем в 1941-м и пропал без вести под Сталинградом. Его дочь Элеонора стала Заслуженным учителем РСФСР — продолжила дело Татьяны Дмитриевны.
• Босха (1918) — морской офицер, окончил Ленинградское военно-морское инженерное училище, прошёл всю войну, награждён орденом Отечественной войны, поднимал затопленные суда в Германии и Австрии, а после возвращения в Калмыкию работал главным энергетиком.
Их мать, Амуланга, отправившая четырёх сыновей на фронт, трагически погибла в ссылке в Сибири. Но её дети, внуки и правнуки продолжили род, прославив его честным трудом.
Что важно сегодня
История Кеке Кадушева — это пример для каждого, кто сомневается в себе. Мальчик из глухой степи, не знавший в детстве ничего, кроме овец и верблюдов, благодаря жажде знаний, упорству и вере в себя стал подполковником, инженером, преподавателем, конструктором. Он работал до 74 лет, потому что не мыслил жизни без дела.
Он не прятался за спины других — ни в науке, ни на войне. Он учился у тех, кто был мудрее, и сам стал примером для многих. И главное — он никогда не забывал свою первую учительницу, которая зажгла в нём свет знаний.
Так пусть же эта история вдохновляет: не важно, где ты родился — в степи, в маленьком городке или в деревне. Важно, куда ты хочешь прийти. И если есть цель и упорство, дорога обязательно приведёт к ней.
РЕАЛЬНАЯ КАЛМЫЦКАЯ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ XVIII ВЕКА
В одной из передач на телевидениии, посвящённой истории 18 века. Главный хранитель РГАДА (Российского Государственного Архива Древних Актов) Юрий Моисеевич Эскин, рассказал интересный случай из жизни первого поэта России Василия Кирилловича Тредиаковского. Событие реальное, подтверждено перепиской, причастных ведомств того времени.
ВАСИЛИЙ ТРЕДИАКОВСКИЙ родился в Астрахани в 1703 году в семье священника. Проходил обучение в Славянской греко-латинской академии. как один из лучших учеников был послан на учёбу за границу, получил философское образование в французской Сорбонне. В 1745 году получил звание профессора Академии наук Российской империи одновременно с Михаилом Ломоносовым. Как и полагается первому русскому поэту был беден. Написав несколько од. стихов и восхвалений императрице Анне Иоановне, стал придворным поэтом и стал получать подарки и денежные премии от Анны-"Царицы престрашного зраку"
В те времена продажа людей, считалась обычным делом. Значительно позже например во времена Пушкина литературно сообщество России пыталсь выкупить из рабства украинского поэта Тараса Шевченко.
Вернемся к нашей истории. Поэт Тредиаковский получив денежную награду, от императрицы, решил наконец заиметь себе личную прачку, служанку и повариху. И купил на человеческом рынке себе калмычку, захваченую в плен и проданную работорговцам в Петербург. Обычное дело для того времени. Так как он родился в Астрахани, национальность служанки его не пугала.
А теперь представьте себе, что далеко от Петербурга, в калмыцких степях у женщины остался её муж, наверное остались дети. Наверное любой другой смирился бы с этими обстоятельствами и нашёл бы себе другую женщину и жил себе дальше.
Только не наш герой, наш соплеменник. Он узнал. кто захватил в плен его любимую. Неведому. почему, но они рассказали ему, что продали её столичным работорговцам. И наш герой отправляется в Санкт-Петербург искать свою возлюбленную. В столице он вступает в ряды русской армии. Как известно. в Санкт-Петербурге дислоцировались в основном гвардейские полки. Возможно он попал в один из них. И вот в свой каждый свободный день он бродит по столице, ходит на рынки по продаже людей. И представляете, встречает свою жену на улице Санкт-Петербурга. О подробностях их встречи мы можем только догадываться и фантазировать. Тут же он берёт её за руку и ведет к своему командиру. Тот пишет рапорт вышестоящему начальству и женщину возвращают мужу. Хлопоты офицеров гвардии тгда наверное были выше, чем мнение какого-то поэта, у которого отобрали его единственную собственность
Вся эта история зафиксирована в старинных документах и наверное Главный хранитель древних документов России Юрий Моисеевич Эскин зря говорить не будет
НЕБОЛЬШОЙ ПОСТСКРИПТУМ:
В это же время в Санкт-Петрбурге происходит знаменитая свадьба шутов в Ледяном доме. Любимая шутиха императрицы Анна Иоановны калмычка Авдотья Буженинова выходит за придворного шута князя Михаила Голицына прозваного "Квасником".
Голицыны древнейший род России, равный по происхождению царям. Придворному поэту Василию Тредиаковскому поручают написать оду (восхваление) на эту свадьбу. В шоке от того. что у него нагло забрали служанку-калмычку, он пишет гадкие стихи о женихе и невесте "Здравствуйте женившись дурак и дурка..." Кабинет-министру Артемию Волынскому (кстати бывшему ранее астраханским губернатором, стихи не понравились и он сильно избил поэта. В день свадьбы, чтобы скрыть следы побоев, поэту одели шутовскую маску и в этом виде он читал стихи новобрачным.
Артемию Волынскому впоследствии отрубили голову за участии в заговоре против императрицы. Калмычка Авдотья Буженинова, бывшая как предполагают шпионом Волынского при дворе, вернула разум Михаилу Голицыну и они жили какое-то время при дворе продолжая служить шутами. Следующая императрица уволила всех шутов со службы. Авдоотья, у которой с разумом было всё в порядке, сказала Голицыну, что уйдет в монастырь и он сможет жениться на равной себе по положению. На что князь Голицын, ответил, что мы венчаны перед богом и я не откажусь от тебя. Они уехали в родовое гнездо Голицыных в Москве имение "Архангельское" и Авдотья Буженинова до самой смерти была его хозяйкой и именовалась княгиней Голицыной. Родила мужу двух сыновей.
ВОТ ТАКИЕ ИСТОРИИ ЛЮБВИ, ЧАСТЬ ИСТОРИИ КАЛМЫЦКОГО И РУССКОГО НАРОДОВ.
НАШИ ИСТОРИКИ ВПОЛНЕ МОГУТ УСТАНОВИТЬ ИМЕНА ГЕРОЕВ ИСТОРИИ ЛЮБВИ, КОТОРУЮ НЕ СМОГЛИ ОСТАНОВИТЬ ГРОМАДНЫЕ РАССТОЯНИЯ, СОСЛОВНЫЕ И РАСОВЫЕ ПРЕДРАССУДКИ.
И ТРИСТА ЛЕТ НАЗАД НАШИ СОПЛЕМЕННИКИ РАДИ ЛЮБВИ СОВЕРШАЛИ БЕЗУМНЫЕ ПОСТУПКИ!
С НАСТУПАЮЩИМ ПРАЗДНИКОМ ЛОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ,!
Спасибо, мама
Часть 1. Туман
Десятое декабря. Команда «полная боевая» прозвучала буднично. Мы уже привыкли к учениям, к тревогам. Но когда начали гнать технику на платформы, когда эшелон, лязгая, пополз на запад, в воздухе повисло что-то тяжелое, липкое, от чего под ложечкой сосало.
— Куда едем? — спросил кто-то у пробегающего офицера.
— На Кавказ, — бросил тот на ходу.
— А что там, война?
— Возможно.
Всё.
В Моздоке, под аэропортом, нас встретил промозглый декабрьский ветер и полевая кухня с жидкой кашей. А потом был марш. Моя БМП шла первой в колонне. Внутри, кроме меня, механика-водителя, сидели командир полка Верещагин, замполит, начальник медслужбы — капитан Альчинов, мой земляк из Элисты, и ротный, лейтенант Шапошников, совсем ещё молодой, и радист.
Восемнадцатого декабря встали под Толстой-Юртом. Уже тогда, по ночам, из-за хребта доносились глухие раскаты — где-то там работала артиллерия, «Грады» чертили небо огненными дугами. Напряжение росло с каждым днем.
Тридцатого с утра нас подняли затемно. Туман стоял такой плотный, что света фар не было видно. Я вёл машину, ориентируясь только на команды в шлемофоне. Колонна, как змея, извивалась за нами. И вдруг, когда мы начали спуск с хребта, туман рассеялся, словно кто-то сдёрнул занавес. Перед нами, как на ладони, лежал город Грозный. На въезде — щит с названием. И тут же с левой стороны начался обстрел. В шлемофоне услышал команду всем съехать с дороги за откос вправо.
Я резко бросил свою БМП с дороги вправо, за обочину, под откос, к водопропускному лотку, и увидел, как с левой стороны, из каких-то строений, похожих на кошары или дома, по нам начали стрелять из гранатомётов. Несколько машин, ещё находившихся на дороге, загорелись. Всё тело прошиб холодный пот. Мы, ещё не обстрелянные, не нюхавшие боя, залегли, боясь поднять голову. Наша артиллерия — самоходки — ответным огнём, как мне показалось, накрыла их огневые точки, но стоило нам поднять голову, как град пуль снова свистел над нами. И снова наши начали накрывать эти здания тяжёлой артиллерией. Это продолжалось до тех пор, пока строения не разрушили, не оставив камня на камне. И только когда группа разведки ушла на зачистку, перестрелка стихла. А я, не сделав ни одного выстрела, ещё минут пять не мог встать и осмотреться. Лишь громкий крик командиров рот: «Окопаться! Занять оборону!» — отрезвил нас. Нам поручили оборудовать блокпост, и с 30 на 31 декабря, мы ночевали за откосом дороги на Грозный.
Вечером с совещания вернулся командир полка. Полку была поставлена задача: освободить и зачистить консервный завод, где, по данным разведки, собрались боевики. Один из офицеров, проживавший в Грозном, вечером переоделся в гражданское и решил сходить к родителям — узнать, как они там. Вернулся он быстро и возбуждённым. Собрав офицеров, он что-то объяснил. Как оказалось, боевики согнали мирных жителей — в основном женщин и детей — на этот консервный завод, сделав их живым щитом. Среди захваченных была его мать с сестрёнкой. Отца, когда собирали жителей, дома не было, но когда он пришёл, всех уже угнали на завод. План штурма завода тут же начали корректировать. Вместо артподготовки по заводу командование приняло решение направить туда спецназ через сады, а штурмовые группы ВДВ — через кладбище. Нам поручили блокировать центральные ворота завода и в случае удачного штурма выводить мирных жителей в безопасное место. Напряжение было огромное: как стрелять, если впереди будут мирные жители? Мы слушали и ждали. Вдруг на территории завода начались взрывы и завязался стрелковый бой. Напряжение нарастало, несмотря на зиму, холодный пот покрывал всё тело. Вдруг центральные ворота распахнулись, и мы увидели, как навстречу нам хлынули женщины и дети. Смотреть на это было, конечно, очень страшно: среди них могли быть и боевики. Но, к счастью, вооружённых мужчин среди них не оказалось, а бой на заводе только усиливался. Выйдя с завода, некоторые женщины, увидев нас, встали как вкопанные. Кто-то сначала двинулся было в сторону дома, но, осознав, что снова могут оказаться заложниками, замерли у наших БМП. Нам дали команду вывезти их к больнице, где в бомбоубежище начали разворачивать госпиталь.
После зачистки консервного завода, на следующий день, была команда выдвигаться в центр города, к площади «Минутка». Узкие улицы. Тишина. Только гул моторов. Командир полка по рации останавливает колонну: впереди другой полк уже ведёт бой, на улицах суета. Верещагин принимает решение выйти, оценить обстановку. Он открыл люк, спрыгнул на броню, затем на землю. Ему нужно было перебежать открытое пространство через дорогу, к группе офицеров, стоящих за углом здания, в тридцати метрах.
Я смотрел в смотровой прибор. Видел, как он, уже посредине улицы, сделал шаг, второй, вскинул руку… Автомат выпал. Он присел на колено и медленно завалился на бок.
— Снайпер! — закричал кто-то в эфире. — Командир ранен!
— Вперёд! — рявкнул мне в самое ухо капитан Альчинов. Его голос перекрыл вой снарядов и треск автоматных очередей, которые начали рвать тишину. Я нажал на газ, бросил БМП вперёд, разворачивая её корпусом, чтобы прикрыть тело полковника.
Альчинов и ротный выскочили, втащили Верещагина внутрь. В рации — крики: «Подбиты головная и замыкающая! Улица узкая, отступать некуда!»
— Ствол назад! Пробей забор! — это уже замполит даёт команду кому-то.
Удар танка — и бетонная стена рухнула, открыв проход.
— Серёга, давай за танком! К госпиталю! — снова голос Альчинова.
Мы рванули в пролом. Вся колонна — за нами. Под шквальным огнём, не видя ничего, кроме дыма впереди идущей машины, мы пробились к зданию госпиталя. Заняли оборону.
Командира унесли в подвал. Мы остались.
Часть 2. Взрыв
Офицеры сняли всех водителей БМП и усилили нами штурмовые группы. Все последующие дни мы зачищали близлежащие к госпиталю здания.
Следующие дни слились в один бесконечный кошмар. Штурм за штурмом. Кварталы, подвалы, частный сектор. Генерал Рохлин, чей штаб был где-то рядом, изменил тактику: нас разбили на маленькие штурмовые группы. По подвалам, через разбитые здания, мы пробивались к центру. Жители, которых мы выводили из-под огня, жались по углам. Однажды я выводил из частного сектора, по их просьбе, двух пожилых чеченок с внучками. Они шли молчаливые, с огромными от ужаса глазами.
Девятое января начиналось как обычно: позавтракали, проверили боекомплект. Мы шли на очередное здание. Я помню, что только подошли к первому зданию. Помню только свист. Короткий, пронзительный. А потом вспышка и взрыв.
Дальше было странное. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. И я смотрю откуда-то сверху вниз. Вижу своё тело, лежащее на земле. Рука неестественно вывернута, каска сбита. Рядом воронка. И так спокойно, так легко, что даже страшно не было. Только одна мысль: «Это же я лежу. Надо переползти за плиту».
Я моргнул. И мир взорвался снова.
Шум, крики, запах бетонной пыли и гари. Рядом со мной стоял на коленях какой-то солдат, трясущимися руками накладывал мне жгут выше локтя правой руки. Руки я не чувствовал. Я попытался пошевелить пальцами — острая боль пронзила плечо, ударила в голову, перед глазами поплыли красные круги. К нам никто не мог подойти из-за жёсткого перекрёстного обстрела. И этот солдат начал оттаскивать меня за угол. Я снова от болевого шока потерял сознание.
Очнулся уже в подвале. Врач, мельком взглянув, бросил: «Потерпит». Но меня начало трясти. Холод пробирал до костей, хотя вокруг, казалось, было душно от множества людей. Меня укрыли одеялами, но дрожь не проходила.
— Укройте… — прохрипел я. — Холодно…
Ко мне подошла та самая пожилая чеченка, которую я выводил из частного сектора. Она молча сняла с себя пальто и укрыла меня поверх одеял. Стало теплее. Я успокоился, проваливаясь в забытьё. Сквозь пелену увидел, как с моей головы на глаза медленно стекла струйка крови. Я снова пришёл в себя. И увидел.
Мимо проходил капитан Альчинов.
— Товарищ капитан… — позвал я тихо.
Он не услышал, пошёл дальше. Я собрал остатки сил:
— Санал!
Он резко обернулся, подошёл.
— Ты, Сергей?
— Посмотри голову… — попросил я.
Он осторожно раздвинул волосы у меня на голове. Его лицо, и без того уставшее, напряглось, побелело. Он что-то крикнул врачам, я разобрал только: «Срочно в операционную!».
Больше я ничего не помню.
Часть 3. Дорога в никуда
Очнулся от дикой тряски. Меня куда-то несли. Потом была темнота и снова тряска. Холод. Такой пронзительный, что, кажется, он шел не снаружи, а изнутри, из самой середки, где уже не бьется, а только мелко-мелко трепещет сердце. Грузили в самолет. Рядом стоял мат — нет, не мат, а сплошной стон, сдавленный, мужской, на одной ноте. Кто-то крикнул: «Заноси!», и носилки качнулись, поплыли. Я увидел небо над головой — черное, беззвездное.
В самолете было тесно. Вплотную стояли носилки, в два яруса. Надо мной — чья-то замотанная бинтами голова, она моталась в такт вибрации. Рядом парень, совсем молодой, смотрел в потолок и тихо, без остановки, повторял: «Мама, мама, мама…» Один скулил, подвывая, как щенок. Другой молчал, и это молчание было страшнее крика. Я хотел отвернуться, но сил не было даже на это.
Самолет пошел на взлет. Меня вдавило в носилки, и я закричал. Вернее, попытался закричать. Из горла вырвался только хрип, потому что от натуги, от давления лопнула какая-то жилка в перевязанной голове, и я почувствовал, как по виску потекла теплая, липкая струйка. Рядом, на соседних носилках, кто-то захлебнулся криком и затих. Санитарка, молодая девчонка в окровавленном халате, металась между рядами, и у нее были такие глаза, будто она сама сейчас упадет.
А потом наступила тишина. Та самая, которая была после взрыва. Только гул моторов. И темнота. Я снова провалился.
Выныривал несколько раз. Помню, как сильно заложило уши — не мог сглотнуть, не хватало сил даже на это простое движение. Лежал и задыхался от собственной слюны. Помню чью-то руку, которая сжимала мою левую ладонь. Чья она была? Санитарки? Соседа? Или просто почудилось? В этом грохочущем железном гробу, набитом изувеченными телами, было так одиноко, так страшно, что хотелось одного — чтобы это скорее кончилось. Любой ценой.
При спуске самолет резко просел, меня подбросило, и боль — дикая, раздирающая — вспышкой ударила в плечо, в голову, в позвоночник. Я замычал, заскрипел зубами так, что, казалось, они крошатся. К горлу подкатила тошнота, горячая и кислая. Я глотал ее, захлебывался, но сил даже вырвать не было — только сухие спазмы, от которых темнело в глазах. Сознание уходило, возвращалось, снова уходило. И в эти короткие мгновья я видел одно и то же: чьи-то ноги в сбитых ботинках, чью-то руку, свесившуюся с носилок, и красный свет аварийных ламп.
Часть 4. Тишина палаты
Очнулся я в реанимации. Сколько прошло времени — не знаю. Надо мной склонилась медсестра. Лица ее я не видел, только глаза — усталые, но теплые.
— Слава богу, пришёл в себя, — выдохнула она и позвала врача.
Вошёл врач. Спокойный, с усталыми глазами.
— Как зовут?
Я открыл рот. Я очень старался. Я сжал левую руку в кулак, напрягся всем телом, чтобы выдавить из себя хоть звук, хоть слово, но из горла вырвалось только нечленораздельное мычание. Я попытался снова — тот же результат. Горло сдавило спазмом, я захрипел, задергался на койке. Ужас ледяной волной сковал грудь. Я онемел. Я не могу говорить!
Врач, увидев мой страх, наклонился ближе, заглянул в глаза. Спокойно, твердо сказал:
— Если слышишь, моргни.
Я моргнул.
— Хорошо. Смотри на палец.
Я проследил взглядом.
— Сколько пальцев?
Я снова замычал, пытаясь выговорить «два». Бесполезно. Из глаз потекли слезы — от бессилия, от отчаяния.
Через несколько дней меня перевели в общую палату.
Снова лечащий врач спросил, как зовут, и снова моё мычание. Он вздохнул, повернулся к медсестре:
— Ничего, пройдёт. Пусть напишет, кто он и откуда. — И ушёл.
Медсестра протянула мне карандаш и блокнот. Я, не думая, привычным движением, на автомате, потянулся правой рукой. Дёрнул… и вместо руки из-под простыни появилась культя. Я впервые увидел её при свете дня. Короткий, страшный обрубок, обмотанный грязными бинтами, из которого торчали две спицы, похожие на вязальные. Под бинтами сочилась сукровица.
Слезы брызнули сами собой. Я не мог их сдержать. Горечь, боль, отчаяние — все смешалось в этом беззвучном плаче, в этих судорожных всхлипах, от которых содрогалась грудь. Я не стеснялся. Я просто плакал. Медсестра, будто не замечая, взяла мою левую руку, разжала онемевшие пальцы, вложила в них карандаш.
— Пиши, — сказала она мягко, но настойчиво. — Город.
Дрожащей рукой, размазывая по щекам слезы и не видя ничего от пелены, застилавшей глаза, я вывел корявые буквы: «г. Эл...» И замер. Я смотрел на букву «л» и не мог вспомнить, что писать дальше. Какая буква идёт после «л»? «И»? Как она пишется? В голове была чёрная пустота.
— Вспоминай, вспоминай, — подбадривала сестра.
Я смотрел на букву, и она расплывалась, двоилась. Я не помнил названия собственного города. Я забыл буквы.
Рядом, на соседней койке, сидела женщина, ухаживающая за сыном — Саней Масленниковым — с ранением в голову. Он лежал молча, с открытыми глазами, и смотрел в одну точку. Она подошла, глянула на мои каракули и тихо спросила:
— Элиста?
Я часто-часто закивал, замычал, задергался на кровати. Слёзы снова хлынули ручьем. Я положил карандаш и хотел вытереть лицо левой рукой, но женщина опередила меня. Достала из кармана чистый платочек — наглаженный, белый — и осторожно, по-матерински, промокнула мои щёки, подбородок, вытерла мокрые дорожки.
— Ничего, сынок — сказала она тихо. — Всё вспомнишь. Всё наладится. Ты главное живи.
Я показал рукой на рот. Она поняла: «Пить хочешь?» Я кивнул. Медсестра покачала головой: «Пока нельзя». И смоченной в воде ваткой провела по моим спекшимся, потрескавшимся губам. Вкус влаги был такой острый, такой желанный, что у меня закружилась голова.
Я лежал и смотрел в потолок. Мне 19 лет. Правой руки нет. В голове пульсирует рана. Я не могу говорить. Забыл буквы. Левая нога в повязке. Что с ней — ещё непонятно. А я ведь ещё толком и не жил. Не любил. Не женился. Даже пить по-настоящему не пробовал. И вот — всё.
Через несколько дней к нам в палату перевели из реанимации ещё нескольких солдат. Когда одного из раненых закатывали на каталке, он вдруг приподнялся на локтях, вгляделся в меня и воскликнул на всю палату:
— О, Сергей! Ты живой?! А нам сказали, что ты погиб! В списках был!
Палата замерла. Я смотрел на него, силился вспомнить имя. Лицо знакомое, служили вместе, но имя… пустота. Я только промычал что-то и закивал.
Часть 5. Родители
Дня через два, после перевязки, дверь палаты открылась. Я лежал и смотрел в окно на серое московское небо. Скрипнула дверь. Я повернул голову.
Вошла мама.
Она стояла в дверях и смотрела на меня. Я увидел, как побелело её лицо, как дрогнули губы, как расширились глаза. Она будто не верила, что это я. Она искала во мне прежнего Сережку — здорового, целого, с двумя руками. А увидела культю, замотанную голову, пустой взгляд.
Она сделала шаг, второй — и вдруг быстро, спотыкаясь, подбежала к кровати, упала на колени прямо на холодный кафельный пол, обхватила меня, прижала к себе и зарыдала. Громко, навзрыд, не стесняясь никого. Это был не плач — это был вой, крик, который рвался из самой глубины души.
— Сереженька… Сынок… Что же это?.. Что они с тобой сделали?.. — шептала она сквозь слёзы, гладила мою голову, плечи, заглядывала в глаза. — Как же так?.. Как же я тебя не уберегла?..
Отец подошёл сзади. Он был бледный, осунувшийся. Молча тронул мою ногу через одеяло. Я пошевелил ею. Он тронул вторую — я тоже чуть двинул. Он кивнул сам себе, сглотнул комок, подошёл к маме, взял её за плечи, пытаясь успокоить. Посадил на стул.
Мама плакала и спрашивала, спрашивала, как это случилось. А я не мог сказать ни слова. Я мычал, пытался выдавить хоть звук, и от этого бессилия, от того, что не могу её успокоить, не могу сказать самое главное, меня самого душили рыдания. Я только сжимал её руку своей левой, гладил её шершавую, родную ладонь и мысленно кричал: «Мамочка, мамочка, не плачь. Я живой. Я здесь. Прости меня. Просто прости меня за то, что ты сейчас видишь».
Мы просидели так, наверное, с полчаса. Мама тихо плакала, вытирая слёзы платочком. Отец гладил мои ноги, будто проверяя, целы ли. А я молчал и смотрел на них. И в глазах моих была немая мольба о прощении за ту боль, что я им причинил.
В палату вошёл лечащий врач. Тот самый, из реанимации. Я потом узнал, что он прошёл Афганистан, повидал такое, что нам и не снилось. Он подошёл к родителям, спокойно представился.
— Ногу залечим, — сказал он ровно, но с какой-то стальной уверенностью. — Ходить будет. На руку поставим протез, современный, хороший. Работать сможет, жить сможет. А говорить… Вы, мамаша, будете учить его заново, как ребёнка. С азбуки начнёте.
Мама подняла на него заплаканные глаза.
— Как? — спросила она, и в этом «как» было столько боли, что врач на секунду отвел взгляд.
— Как ребёнка, — повторил он. — «А», «Б», «В». Буква за буквой, слово за словом. И всё получится. Он у вас крепкий, вон какую мясорубку прошел. Ещё жените его, внуков нянчить будете. — Он чуть наклонился, заглянул маме в глаза и добавил тише: — Медсёстры говорят — там у него всё в порядке. Так что всё будет хорошо.
Он говорил это так обыденно, так буднично, будто речь шла о сломанной ноге или вывихе. Но в этой обыденности была такая сила, такая уверенность, что страх в маминых глазах начал медленно отступать, сменяясь надеждой.
С того дня началась моя вторая жизнь.
Мама приходила каждый день. Садилась рядом на табуретку, брала букварь, который купила по дороге в больницу, и терпеливо, как первоклашку, учила меня говорить.
— Скажи «а», Серёжа.
Я мычал, хрипел, сипел, но старался.
— А-а-а, — вырывалось из горла.
— Молодец. — Она улыбалась, хотя глаза были на мокром месте. — А теперь «бэ». Смотри на меня, как я губы складываю. «Бэ-э-э».
Она старалась держаться, улыбаться. Но иногда отворачивалась к окну, доставала платочек и быстро, украдкой от меня, вытирала слёзы. А когда поворачивалась обратно, на лице снова была улыбка. Эта улыбка, сквозь слезы, сквозь боль, сквозь бессонные ночи, до сих пор стоит у меня перед глазами.
Отец целыми днями мотался по Москве. Он доставал лекарства, которых тогда нигде не было, продукты, вещи, добивался справок, протезов, направлений. А в палате он ставил меня к ходункам. Одной рукой управляться с ними было трудно, раненая нога болела и плохо слушалась, я падал, срывал повязки, скрипел зубами от боли. Но он был рядом. Подхватывал, ставил обратно, подбадривал, не давал упасть. Я видел, как ему тяжело, как он прячет глаза, чтобы я не заметил в них той же боли, что и у мамы.
Через два с половиной месяца я уже мог кое-как говорить — медленно, по слогам, шепелявя, но говорить. И мог стоять на ногах, держась за отца и лишь спустя шесть месяцев нас отпустили домой.
Мы ехали домой на поезде — тогда ходил прямой поезд «Москва — Элиста». Мама сидела рядом, отец — напротив. Я смотрел в окно на проплывающие мимо березы, поля, деревеньки. На правой руке висел протез, но левая чувствовала тепло маминой руки, лежащей на моём колене. Я накрыл её своей ладонью, сжал. Она повернулась ко мне. Я посмотрел на её лицо — постаревшее, осунувшееся, с морщинками, которых раньше не было. Потом наклонился, поцеловал в висок и сказал, с трудом подбирая слова, разделяя слоги, но четко:
— Спа-си-бо, ма-ма.
Она вздрогнула. Слезы брызнули из её глаз, но она улыбнулась — той самой улыбкой, сквозь слезы, которую я запомнил на всю жизнь. Она ничего не сказала. Просто прижалась головой к моему плечу, к пустому рукаву с протезом, и заплакала тихо-тихо, чтобы я не слышал.
Эпилог
Их уже нет. Моих родителей. И чем старше я становлюсь, чем больше седеют мои виски, тем острее, до физической боли в груди, я чувствую, как мне их не хватает. Тем больше хочется сказать им это простое «спасибо». За ту новогоднюю ночь под откосом, за подвал, где чеченка укрыла меня своим пальто, за первые беспомощные «а» и «бэ» в больничной палате, за ходунки, за их слёзы, которые они так старательно прятали от меня, за их силу, которая стала моей. Которая помогла мне не сломаться, не сдаться, выжить.
Родители… Какой бы ребенок ни был, как бы далеко вы ни жили, они всегда, по-своему, желают ему только добра. Не ждите, не откладывайте на завтра. Просто приходите к ним. Просто звоните. Просто беседуйте ни о чем. Даже если потом вы поступите по-своему, они поймут. Просто скажите им сейчас, пока они живы, что вы их любите. Не молчите.
Когда я остаюсь один дома, я подхожу к иконам, смотрю на их лица на фотографиях — молодые, счастливые, с надеждой глядящие в будущее — и шепчу. Шепчу те слова, которые не успел сказать тогда, в госпитале, в поезде, потом — в суете жизни. Я знаю, они слышат. Они всегда рядом. Как тогда, после взрыва, когда я увидел своё тело сверху и мысленно просил его отползти. И оно отползло. Выжило. Ради них. И сегодня в канун праздника 8 марта мама, я ещё раз говорю тебе спасибо!
2 ФЕВРАЛЯ 2025 ГОДА-ДЕНЬ ВОИНСКОЙ СЛАВЫ РОСИИ!
День, когда Красная Армия разгромила войска германского Вермахта под Сталинградом в 1943 году.
Расскажем только один эпизод этой битвы!
ЯШКУЛОВ БАДМА КООКУЕВИЧ
(1918--1966)
родился в урочище Чапчачи рядом с посёлком Чилгир
гвардии красноармеец-наводчик 45 ммм пушки
МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ ГАХАЕВ он же ДОРДЖИ УБУШАЕВ
(1858-1907)
владелец Большедербетовского улуса
Калмыцкий нойон и русский князь
Из романа Антона Мудрёновича Амур-Санана
"МУДРЁШКИН СЫН"
Поселившись впоследствии в Петербурге, князь вёл широкий образ жизни. В Александринском театре (ныне Национальный драматический театр России) у него была своя ложа рядом с ложей дирекции. Обычно князь являлся в театр со своей женой (дочерью генерала Петра Готовицкого) и целой свитой прихлебателей.
Как-то шла нашумевшая в то время премьера, театр был полон. Князь явился по обыкновению к началу спектакля и войдя в ложу , с изумлением увидел, что она полна какими-то незнакомыми людьми. Несмотря на отчаянные жесты капельдинера, Гахаев быстро вошёл в ложу и обратившись к благообразному сановнику и дамам, быстро скомандовал "Вон отсюда!"
Оказалось, что ложу занял сам директор императорских театров Российской империи. Ввиду огромного числа зрителей, он уступил свою ложу дирекции, кому-то из высокопоставленной публики, а сам занял соседнюю, гахаевскую.
Сановник с изумлением посмотрел на буянившего офицера с монгольским лицом и отвернулся, решив предоставить разбираться капельдинеру. Гахаев ещё раз потвторил "Вон!". Сановник с презрительным выскомерием, через плечо, посмотрел на буяна. Тогда взбешённый Гахаев, в одно мгновение нанёс сановнику страшный удар, разбив ему правый глаз. Скандал получился неописуемый.
Гахаев решил, что ему всё сойдет и узнав, кого он ударил, предложил тому 40 тысяч рублей в возмещение ущерба здоровья. Подарок его не приняли, князю пришлось вести пренеприятный разговор с плац-адьютантом и немедленно отбыть на гауптвахту. Правда он особо не растроился и прогулял эти сорок тысяч за две недели нахождения на гауптвахте.
Комментарий сообщества:
Надо казать. что князь Гахаев был в своём праве, ведь ложа принадлежала ему, он оплачивал её годовую аренду.
Князь Гахаев был завзятым театралам. Был известен среди знаменитых актёров и актрис. Великая русская актриса Вера Комиссаржевская хранила его фотографию с дарственной надписью в своём альбоме и теперь благодаря исследователю Ирине Донгрупповой, впервые опубликовавшей фото из её альбома, мы знаем как выглядел нойон Михаил Гахаев.
В семье супруги князя Гахаева Анны Петровны Готовицкой хранится фотография с дарственной надписью князю Гахаеву от итальянской оперной дивы Лины Кавальери. Кавальери пела в самых знаменитых театрах мира "Гранд-опера" в Париже, Ковент-гарден" в Лондоне, "Сан-Карло" в Неаполе. пела в дуэтах с великими Титто Руффо и Энрико Карузо. Наряду с эти Лина Кавальери считается пионером модельного бизнеса. Она первая в мире стала зарабатывать на своей внешности. Фотографии Кавальпри в различных образах успешно продавались по всему миру.
СЕГОДНЯ 5 ЯНВАРЯ 2026 ГОДА
255 ЛЕТ ПЕРВОМУ ИСХОДУ КАЛМЫКОВ ИЗ РОССИИ
(1771-2026)
Наверное не надо сегодня в этот день давать оценку тем событиям. Время расставило всё по своим местам. В результате калмыцкий народ разделен на две части. Обе эти половины ныне проживают в мировых сверхдержавах, далеко друг от друга. За два с половиной века численность калмыков как в Китае, так и в России не выросла.
Как для Российской, так и для Китайской империй, события 1771 года являлись одними из главных событий того времени. Достаточно сказать, что на Кавказе с уходом калмыков почти полностью прекратились боевые действия и князю Потёмкину пришлось переселять на Кубань и Ставрополье донских, запорожских и волжских казаков. Для укрепления Кавказской линии были созданы Кубанское и Терское казачества. Так в серии из 8 гравюр исполненных польским графиком Даниелем Ходовецким (1726-1801) о событиях царствования Екатерины-II, уход калмыков из России стоит наряду с её путешествием в Херсон, возложением турецких знамён на могилу Петра-I. взятием Александром Суворовым предместья Варшавы Праги и собственно её смертью. Великие русские поэты Пушкин и Есенин отразили "Уход калмыков из России" в своих произведения. Емельян Пугачёв в своих показаниях на следствии говорил, что после поражения хотел уйти к нойону Бамбару (Бамбуру), одному из инициаторов так назваемого Калмыцкого (Торгутского) побега.
Фильтр
01:58
загрузка
Показать ещё