Балаково-24

Навигатор уверял, что до посёлка Берестяного осталось четыре минуты. Четыре минуты закончились у бетонных плит, за которыми начиналась разбитая грунтовка. Справа темнело заболоченное поле, слева тянулась полоса старых железнодорожных путей, давно заросших бурьяном. Геннадий Аркадьевич остановил внедорожник и посмотрел на экран телефона. Синяя стрелка бодро плыла через серое пространство, словно машина уже ехала дальше — прямо по камышам. — Очень смешно, — пробормотал он. На заднем сиденье лежала папка. В ней находились сведения о Максиме Белозёрове — женихе его единственной дочери. Двадцать шесть лет. Родителей нет. Воспитывался бабушкой, умершей четыре года назад. Учится в строительном университете на вечернем отделении. Официальный доход — двадцать восемь тысяч рублей. Прописан в полуразрушенном доме бывшего железнодорожного обходчика. Собственной машины нет. Кредитная история отсутствует. Геннадий Аркадьевич перечитал справку несколько раз, надеясь найти в ней что-то, что объяснило

Елена стояла за шторой и смотрела, как Роман укладывает в багажник красный рюкзак. Рюкзак был почти пустым. Две футболки, спортивные брюки, зубная щётка, зарядка для телефона и потрёпанная книга про девочку, которая умела разговаривать с животными. Остальные вещи Кира оставила в своей комнате. На полке стояли фотографии из летнего лагеря. На стуле лежал школьный пиджак. Под кроватью пряталась коробка с фантиками, записками и дешёвыми украшениями — всем тем, что двенадцатилетняя девочка считала слишком личным, чтобы показывать взрослым. Роман открыл переднюю дверь автомобиля. Кира не села. Она стояла возле подъезда в расстёгнутой куртке и смотрела на окна второго этажа. Елена инстинктивно отступила в глубину комнаты. На руках завозилась шестимесячная Лиза. Девочка проснулась, потянулась к материнскому лицу и тихо захныкала. — Сейчас, маленькая. Сейчас… Елена прижала младшую дочь к груди. С улицы донёсся голос Романа: — Кира, застегнись. Холодно. — Мне всё равно. — Мне не всё равно. — П

Кот появился на крытом рынке в конце октября. Никто не видел, откуда он пришёл. Утром его ещё не было, а к обеду он уже сидел под пустым прилавком в мясном ряду и смотрел на людей мутными жёлтыми глазами. Крупный когда-то, теперь он превратился в костлявое существо с провалившимися боками. Шерсть на спине свалялась комками. Правое ухо было надорвано, на носу чернела засохшая царапина. Продавщицы заметили его сразу. — Опять притащился какой-то, — сказала женщина из колбасного отдела. — Только блох нам здесь не хватало. — Гнать надо, пока санитарная проверка не увидела. Одна из женщин бросила под прилавок кусок сосиски. Кот вздрогнул, но к еде не подошёл. Слишком много ног было рядом. Слишком громко хлопали двери холодильников. Слишком часто за последние месяцы протянутая рука заканчивалась ударом. Он дождался, когда продавщицы отвернутся, схватил сосиску и метнулся в проход. По плиточному полу застучали когти. — Ах ты ворюга! — закричал продавец. Кот исчез за ящиками с овощами. Нескольк

Кружка пролетела мимо Инны и ударилась о холодильник. Осколки посыпались на пол, а чай медленно потёк по белой дверце, оставляя коричневые полосы. — Уходи! — крикнул Павел. — Не стой и не смотри на меня, будто я уже умер! Инна замерла в дверях кухни. Муж сидел в инвалидной коляске возле стола. На коленях лежал клетчатый плед, который постоянно сползал на пол. Левая рука Павла крепко сжимала подлокотник, правая дрожала после резкого движения. — Я не смотрю на тебя как на умершего. — Врёшь. — Я принесла обед. — Можешь забрать. Инна посмотрела на тарелку с гречкой и котлетой. Утром она успела приготовить еду, перестелить постель, помочь Павлу принять душ, сменить повязку на пролежне и добежать до аптеки. На работу опоздала на двадцать минут. Начальница снова предупредила, что в следующий раз придётся писать объяснительную. Теперь обед лежал на полу вместе с осколками. — Есть будешь? — спросила Инна. — Ты глухая? — Я спросила, есть будешь или нет. Павел ударил кулаком по столу. — Я сказал:

Ульяну отдали не за деньги. Купец Фирсов простил помещику триста рублей долга, забрал рыжую корову, две бочки мёда и восемнадцатилетнюю дворовую девку. Приказчик записал всё в большую книгу одинаковым почерком: «Корова дойная — одна. Мёд липовый — две бочки. Девка Ульяна Михайлова — одна». Ульяна стояла возле крыльца и смотрела, как на телегу грузят её узел. В нём лежали две рубахи, шерстяные чулки, гребень без трёх зубьев и материнский платок. Больше у неё ничего не было. Мать умерла от воспаления лёгких три года назад. Отец пропал ещё раньше — ушёл с обозом на ярмарку и не вернулся. Одни говорили, что его зарезали на тракте. Другие — что сам сбежал, начал новую жизнь и про дочь не вспоминал. Ульяна не верила ни тем, ни другим. Она вообще давно перестала верить словам, если за ними не следовало дело. — Садись, — велел приказчик. — Куда повезут? — В Низовку. — Что там делать буду? — Что скажут. Она забралась на телегу рядом с бочками. Рыжая корова шла сзади, привязанная верёвкой к задн

Николай вернул сыр на полку так быстро, будто Вера положила в корзину бутылку коллекционного вина. — Этот не берём. Она не сразу поняла, что он обращается к ней. — Почему? — Дорогой. — Сто восемьдесят девять рублей. — Вот именно. Николай взял упаковку подешевле. Сыр назывался почти так же, как настоящий, только мелкими буквами на обороте было написано: «продукт с заменителем молочного жира». — Коля, мы этот уже покупали. Он в холодильнике неделю лежал, даже кошка есть не стала. — Значит, не нужно кошку сыром кормить. — Мы её и не кормили. Кусочек упал. — Вер, не начинай. Вот эта фраза в последние недели звучала особенно часто. «Не начинай» — когда она спрашивала, почему он третий вечер приходит домой после десяти. «Не начинай» — когда на карте не хватило денег оплатить интернет. «Не начинай» — когда дочь попросила перевести семь тысяч за общежитие, а Николай заявил, что студентка могла бы найти подработку. Вера посмотрела на мужа. Ему было сорок семь. Крупный, ещё крепкий, с густыми во

Вера поняла, что с матерью что-то случилось, когда та третий раз за вечер спросила: — А ты точно не знаешь, куда делась двадцать первая маршрутка? — Мам, она не ходит здесь уже лет пять. — Как не ходит? Я сегодня на ней приехала. Анна Семёновна стояла у подъезда незнакомого дома и раздражённо оглядывалась по сторонам. В одной руке она держала пакет с кефиром и батоном, в другой — старый кнопочный телефон. Было начало ноября. Уже стемнело, моросил холодный дождь. Вера нашла мать только потому, что та сумела прочитать адрес на табличке дома. Оказалось, Анна Семёновна перепутала остановки, вышла на несколько кварталов раньше и почти два часа ходила между одинаковыми многоэтажками. — Я не потерялась, — повторяла она, когда Вера усаживала её в машину. — Просто район изменился. — Район не изменился. Ты не туда приехала. — Какая разница? Всё равно нашлась. — Я тебя нашла. — Вот и хорошо. На следующий день Вера записала мать к неврологу. Анна Семёновна возмущалась, говорила, что просто устала,

Когда металлические ставни начали опускаться, Артём Руднев сначала даже не испугался. Он стоял возле камина, держа в руке стакан минеральной воды, и наблюдал, как за панорамными окнами исчезают сосны. Тяжёлые экраны двигались медленно и почти бесшумно, отсекая один участок ночного леса за другим. — Это ещё что? — спросил Даниил Лазарев. — Система безопасности, — ответил Артём. — Видимо, автоматика сбойнула. Он говорил уверенно, хотя бывал в этом доме десятки раз и никогда прежде не видел, чтобы все защитные ставни закрывались одновременно. Особняк принадлежал отцу Ильи Городецкого. Семь лет назад его построили в закрытом посёлке возле Бережинского водохранилища. Три этажа, зимний сад, бассейн, собственная котельная и центральный зал с двенадцатиметровыми окнами. Дом считался одним из самых защищённых в области. Теперь он защищал неизвестно кого и неизвестно от кого. Илья подошёл к сенсорной панели. Экран не реагировал. — Перезагрузи, — бросил Артём. — Я нажимаю. — Значит, не туда нажим

Тамара Ильинична проснулась от того, что кто-то двигал холодильник. Он тяжело скрёб ножками по плитке, посуда в кухонном шкафу дребезжала, а за стеной невестка командовала: — Ещё левее! Нет, не к окну, Кирилл! Там будет узкий шкаф для бутылок. Ты вообще проект смотрел? Тамара села на кровати. Кроватью назывался раскладной диванчик, который приходилось складывать каждое утро, иначе в комнате невозможно было открыть дверь шкафа. Раньше здесь находилась её мастерская: стояла швейная машина, висели лекала, в коробках хранились ткани и фурнитура. Теперь помещение называли «маминой комнатой». Пять квадратных метров между кухней и кладовой. Швейную машину Кирилл вынес на застеклённый балкон. Коробки с тканями сложили в подвал, где их частично залило после прорыва трубы. Большой стол разобрали и выбросили. — Мам, ты всё равно давно не работаешь, — сказал тогда сын. — Зачем держаться за старьё? Тамара Ильинична не работала в театре уже семь лет, но шить не перестала. Подгоняла соседкам платья,

Ксения почувствовала ладонь Антона на затылке за секунду до того, как увидела перед собой белый крем. Она ещё успела подумать, что муж хочет её поцеловать. Гости кричали: — Горько! Антон поднялся со стула, обнял её за плечи и наклонился ближе. Ксения улыбнулась, повернула к нему лицо. В следующую секунду он резко надавил ей на шею. Перед глазами мелькнула верхушка свадебного торта — сахарные ветки, бежевые цветы, фигурки двух птиц. Затем лицо погрузилось в мягкую холодную массу. Ксения ударилась носом о плотный корж. Кто-то ахнул. Несколько человек сразу засмеялись. Громче всех — Антон. Он отпустил её и отступил, хлопая себя по коленям. — Видели? Видели её лицо? Ксения медленно выпрямилась. Крем стекал с подбородка на платье. В волосах застряли куски бисквита, сахарные листья и половина декоративного цветка. Левый глаз открыть не получалось. Перед ней стояли почти семьдесят гостей. Одни смеялись. Другие делали вид, что разглядывают тарелки. Тётя Антона снимала происходящее на телефон.