Рассказы Андрея. Ликбез.

— Уходите, — сказал охранник, не глядя ей в глаза. — Пока хозяйка не вернулась. Просто разворачивайтесь и уходите. Женя Мельникова стояла у кованых ворот с чемоданом на колёсиках и папкой документов, прижатой к груди. Мартовский ветер трепал незастёгнутый воротник пальто. За воротами — белый трёхэтажный дом с колоннами, подстриженные туи вдоль дорожки, детские качели, неподвижные, как декорация. — Я на вакансию няни. Мне назначено на два часа, — она подняла телефон, показала переписку. Охранник — широкоплечий, коротко стриженный, лет тридцати пяти, с именем «Тимур» на бейдже — посмотрел на экран, потом на неё. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Я вас предупредил. Он нажал кнопку. Ворота поехали в сторону. Три недели назад Женя подписала документы о разводе в районном суде Подольска. Судья, уставшая женщина с сухим голосом, зачитала решение за четыре минуты. Бывший муж Костя не пришёл — прислал представителя. Квартира осталась ему: ипотека на его имя, первый взнос — деньг

Настя стояла на крыльце и не двигалась. Просто стояла — восьмилетняя худенькая девочка в резиновых сапогах не по размеру, с косичкой, заплетённой криво, но старательно. Стояла и смотрела, как мамина машина выруливает со двора, подпрыгивая на колдобинах. Белый «Солярис» мигнул поворотником у колодца — и пропал за поворотом. — Мама скоро приедет? — спросил пятилетний Кирюша из-за спины. — Скоро, — сказала Настя. Голос не дрогнул. Она уже умела так говорить. Рада вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на пустую дорогу. Потом на детей. Младшая, трёхлетняя Полинка, сидела на полу в коридоре и грызла баранку. — Ну что, — сказала Рада спокойно, — пойдёмте-ка ужинать. Я картошку нажарила, с луком. Она сказала это так, будто всё шло по плану. Будто к ней каждый день приводили троих чужих детей, а их мать говорила: «На неделю, Рада, ну пожалуйста. Я тебе заплачу потом. Мне надо в Москву, там дело одно, ну ты понимаешь». Рада понимала. Она видела чемоданы в багажнике и мужской пи

Телефон в руке Арины разлетелся о стену на мелкие осколки, и горничная Люда, стоявшая в дверях с подносом, вздрогнула так, что чашка кофе опрокинулась прямо на белоснежный ковёр. — Ты что, ослепла?! — Арина развернулась к ней, и в её голосе было столько яда, что Люда попятилась. — Ковёр за триста тысяч! Вычту из зарплаты! — Простите, Арина Геннадьевна, я сейчас уберу… — Убирайся сама! Вон отсюда! Люда выскочила, едва не споткнувшись о порог. Поднос загремел в коридоре. А Арина уже схватила со столика второй телефон — новенький, в чехле из крокодиловой кожи — и набирала подругу. В этот момент в гостиную вошёл Геннадий Аркадьевич Волков. Шестьдесят два года, крупный, с тяжёлым взглядом человека, который тридцать лет строил свою империю голыми руками. Сеть отелей «Волков-Плаза» — от Калининграда до Владивостока. Четырнадцать объектов. Годовой оборот, о котором лучше не говорить при налоговой. Он посмотрел на осколки телефона. На коричневое пятно кофе, расползающееся по ковру. На дочь, кот

Гроб опускали медленно, и Лена всё держалась — держалась, пока не увидела, как комья глины ударили по крышке. Тогда колени подогнулись, и она бы упала прямо на сырую кучу земли, если бы Сергей не подхватил её за локоть. — Тихо, тихо, — сказал он ровным голосом, — люди смотрят. Люди смотрели. Человек двадцать пять — соседки, бывшие коллеги матери из поликлиники, троюродная тётка из Саратова, которую Лена видела последний раз в двенадцать лет. Все стояли полукругом, прижимая к себе дешёвые гвоздики, и смотрели, как молодая женщина в чёрном платке цепляется за мужа. Сергей гладил её по спине ровными, размеренными движениями — как гладят собаку, которая скулит у ветеринара. — Серёж, — прошептала Лена, — мне плохо. — Потерпи. Сейчас на поминки поедем, посидишь. Дома ляжешь. Он говорил это так спокойно, будто хоронил не тёщу, а сдавал отчёт за квартал. Лена вытерла лицо рукавом — платков не осталось — и подняла голову. И тут увидела женщину. Та стояла в стороне, за оградой чужого участка, оп

Стакан разлетелся о стену ровно в тот момент, когда Настя толкнула дверь шваброй. Осколки брызнули веером по кафельному полу, апельсиновый сок потёк рыжей лужицей к ножке капельницы. Настя замерла на пороге с ведром в одной руке и шваброй в другой, а с кровати на неё смотрел худой седой мужчина с таким лицом, будто ненавидел весь мир и её — в особенности. — Чего встала? — прохрипел он. — Убирай. Для того и держат. Настя молча поставила ведро, опустилась на колени и стала собирать осколки голыми руками. Аккуратно, по одному, складывая на ладонь. Один кусочек всё-таки резанул палец — она даже не поморщилась. Завернула стекло в бумажное полотенце, протёрла пол, выжала тряпку, прошлась шваброй. Всё молча. Не подняла глаз ни разу. Пациент палаты номер семь — Аркадий Петрович Душкин, шестидесяти двух лет — наблюдал за ней из-под полуопущенных век. Основатель и владелец аптечной сети «ФармЛидер», сорок три филиала по области. Полгода назад похоронил жену Ларису. Поступил шесть недель назад с

Девочки сидели прямо на полу, прижавшись друг к другу, как два воробья в мороз. Одинаковые лица, одинаковые грязные платья, одинаковый страх в чёрных глазах. Марат сначала прошёл мимо — он опаздывал, совет директоров через сорок минут, а пробки на Садовом мёртвые, — но что-то дёрнуло его за грудину, и он остановился. Казанский вокзал гудел, как растревоженный улей. Люди тащили чемоданы, толкались, орали в телефоны. А две девочки лет шести сидели у колонны, и никто — никто — не замечал их. Марат присел на корточки. Одна из девочек подняла на него глаза — огромные, мокрые, с длинными слипшимися ресницами. Он спросил: — Вы чьи? Мама где? Папа? Ничего. Только вторая девочка крепче вцепилась в руку сестры и что-то быстро зашептала — не по-русски. Язык был гортанный, мягкий, с перекатами. Марат оглянулся. Полицейский стоял далеко, у входа, ковырял что-то в телефоне. Можно было подвести к нему детей и уехать. Правильно. Разумно. Через тридцать пять минут совет, Фарух прилетел из Дубая специал

— Настасья Дмитриевна, вы переводитесь. С понедельника. Настя стояла перед заведующей отделением и не могла вдохнуть. В руках у Раисы Борисовны лежал приказ — казённая бумага с гербовой печатью, синей размашистой подписью и номером, от которого тянуло холодом. — Куда? — спросила Настя, хотя по лицу заведующей уже всё поняла. — Село Дубки, Малоярский район. Фельдшерско-акушерский пункт. Там... ну, там нужны кадры. Раиса Борисовна отвела глаза. Она двадцать лет проработала в этой больнице и знала, что такое Дубки. Все знали. Дубки — это конец. Триста километров от областного центра, просёлок, который весной превращается в реку, и больница, которую закрывали трижды, но так и не смогли закрыть, потому что местным старикам тогда вообще некуда. — Раиса Борисовна, — Настя голос потеряла, говорила шёпотом, — это же... это из-за Артёма, да? Заведующая сняла очки. Потёрла переносицу. Долго молчала. — Настенька, я тебе вот что скажу. Я этот приказ не подписывала. Он пришёл сверху, из управления.

Телефон зазвонил на подъёме, где связь всегда рвалась, и Антон чудом успел принять вызов — одной рукой на руле, другой прижимая старый кнопочный «Нокиа» к уху. — Антон! Антон, ты слышишь?! — голос Веры Павловны срывался на крик. — Тут эта твоя цыганка всё перевернула вверх дном! Настя плачет! Я зашла проведать, а там — Господи, ты бы видел! Фура качнулась на ледяной колее. Антон стиснул зубы и вывернул руль. Груз в прицепе — двенадцать тонн кафельной плитки для строительного магазина в Вологде — глухо сместился, потянув машину влево. — Вера Павловна, подождите, — он перехватил руль двумя руками, телефон зажал плечом. — Что значит — перевернула? Что с Настей? — Настя ревёт! Вещи раскиданы! Я ж тебе говорила — нельзя чужих в дом пускать! Тем более цыган! Они ж как сороки — тащат всё! У Антона внутри похолодело. Он представил дочь — худенькую, бледную, лежащую на ортопедической кровати в их двухкомнатной квартире в посёлке Калиновка, и рядом — незнакомую женщину с ребёнком, которую он, ка

Швабра выскользнула из рук и с грохотом ударилась о кафельный пол, когда каталку с девочкой провезли мимо так быстро, что Вера едва успела отпрыгнуть к стене. Бледное лицо, закрытые глаза, капельница, покачивающаяся на стойке, — и следом грузный мужчина в распахнутом кашемировом пальто, который на ходу кричал в телефон: — Мне плевать, сколько это стоит! Операционную, лучшего хирурга, сейчас же! Вера прижалась к стене и переждала, пока вся процессия — каталка, санитары, мужчина, за ним ещё двое в костюмах — пронеслась мимо. Подобрала швабру. Провела тряпкой по следам, оставленным на полу мокрыми ботинками. VIP-крыло клиники «Гиппократ» она мыла третий год, и за это время повидала всякое — привозили и депутатов после банкетов, и жён бизнесменов на плановые подтяжки, и однажды даже известного телеведущего, который умолял не фотографировать его опухшее лицо. Но чтобы вот так, на полном ходу, с криком — такое было впервые. — Верка, рот закрой, мухи залетят, — процедила Лариса Степановна, ст

Женщина упала на колени прямо на асфальт, прижимая к себе двоих детей — мальчика лет пяти и девочку чуть старше. Мужик держал её за волосы, наматывая на кулак, и тянул к старой «Газели» с замазанными номерами. Девочка визжала тонко, как котёнок, а мальчик молча вцепился матери в юбку и упирался пятками. Роман Дёмин стоял в пробке на Кутузовском уже двадцать минут. Водитель его чёрного «Мерседеса» нервно поглядывал в зеркало. Через сорок минут — подписание контракта века: слияние с логистической компанией Виктора Ланцова, партнёра и друга. Пять лет переговоров, аудитов, согласований. Сегодня всё должно было закончиться рукопожатием и шампанским в переговорной на Пресне. Но женщина на асфальте кричала так, что пробивало даже через тонированные стёкла и работающий кондиционер. — Стой, — сказал Роман водителю и открыл дверь. Жара ударила в лицо. Июль, Москва плавилась. Роман вышел — в костюме за четыреста тысяч, в туфлях ручной работы — прямо на раскалённый асфальт, между бамперами и выхло