МироВед

Утро в тот день выдалось тихим и морозным. Октябрь только перевалил за середину, но по ночам уже подмораживало, и трава серебрилась от первого инея. Анна Петровна, как обычно, встала рано — привычка, оставшаяся с тех пор, как она тридцать лет отработала дояркой на ферме. Она растопила печь, поставила чайник и вышла на крыльцо, чтобы набрать дров из поленицы. И замерла. На крыльце, у самой двери, стояли две плетёные корзины. Такие, с какими когда-то ходили в лес по грибы, — большие, с откидными крышками. Из одной доносился тихий, едва различимый звук. Не плач — скорее, вздох. Из второй — такой же. У Анны Петровны похолодело внутри. Она осторожно, словно боясь спугнуть, приподняла крышку первой корзины. Там, закутанный в старенькое, но чистое одеяльце, лежал младенец. Крошечный, с ещё припухшими веками и сморщенным личиком. Он спал, и его маленькая грудка мерно вздымалась. Рядом с ним лежала сложенная вчетверо записка. Анна Петровна, чувствуя, как дрожат руки, открыла вторую корзин

Сашка стоял в дверях кухни, теребя лямку рюкзака. Ему девять, но сейчас он выглядел на пять: плечи опущены, в глазах — та самая тоска, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Он смотрел на меня, как смотрят на неизбежную катастрофу — поезд, который вот-вот сойдёт с рельсов, но ты ничего не можешь сделать. Я отставил кружку с кофе. На мне была рабочая роба — плотная, синяя, с въевшимися пятнами штукатурки и логотипом на спине, который уже почти стёрся от бесчисленных стирок. Руки мои, с въевшейся под ногти цементной пылью, лежали на столе, и я вдруг увидел их его глазами. Грубые, мозолистые, с трещинами на подушечках пальцев. Не такие руки должны быть у отца, который приходит в школу. У отца, который приходит в школу, должны быть руки, пахнущие одеколоном, с аккуратным маникюром и дорогими часами на запястье. Я знал это. Знал и ничего не мог изменить. — Александр, — я старался говорить спокойно, хотя внутри уже закипала обида. Не на него — на себя. На то, что не смог подготови

Весна в тот год выдалась ранней и бурной. Снег сошёл стремительно, и река Чернушка, что протекала через всё Заречье, вышла из берегов, затопив низкие участки. Вода подступала к самым домам, и жители спешно укрепляли запруды, перетаскивали вещи на чердаки. Андрей Ковалёв, участковый, уже третьи сутки почти не спал — помогал эвакуировать стариков, вывозил скотину, патрулировал затопленные улицы. Ему было тридцать четыре. Он работал участковым в Заречье уже восемь лет и знал здесь каждого. Жил один — не сложилось с семьёй. Андрей жил в старом родительском доме, который теперь подтапливало каждую весну. Но он не жаловался. Работа спасала от мыслей, а мысли были тяжёлые. В тот день, ближе к вечеру, он на моторной лодке патрулировал дальний конец деревни, где река уже слилась с пойменным лугом в одно огромное озеро. Вода была мутной, с обломками веток и прочим мусором. И вдруг он услышал звук. Тонкий, жалобный писк. Он заглушил мотор, прислушался. Звук доносился оттуда, где из воды торча

Лето в тот год выдалось жарким и душным. Солнце палило так, что трава на лугах пожухла уже к середине июня, а река обмелела настолько, что из воды показались старые коряги. В такую погоду вся деревенская ребятня пропадала на пляже — небольшом песчаном пятачке у старой ивы, где река делала плавный изгиб. Там было мелко, безопасно, и матери спокойно отпускали детей купаться. Аня приехала в Осиповку к бабушке на летние каникулы. Ей было пятнадцать — возраст, когда мир кажется огромным, а жизнь бесконечной. Она была стройной, светловолосой, с ямочками на щеках и смешливыми серыми глазами. В городе она ходила в бассейн и плавала лучше всех в классе. Поэтому реки не боялась. В тот день она пришла на пляж одна. Бабушка приболела, и Аня решила не тревожить её, а просто искупаться и вернуться. На берегу было пусто — только какой-то старик сидел на перевёрнутой лодке с удочкой. Он был в старой соломенной шляпе и выцветшей рубахе. Аня мельком взглянула на него и побежала к воде. Вода была тёп

Тимка рос без матери. Она ум..рла, когда ему было четыре, — он сильно скучал скачал. Потом перестал. Отец, Захар Петрович, работал егерем в лесничестве и после гиб..ли жены стал ещё более молчаливым и суровым. Он не баловал сына лаской, но Тимка знал: отец его любит. Просто не умеет говорить об этом. Жили они на кордоне, в старом бревенчатом доме у самого леса. До деревни — пять километров, до райцентра — все двадцать. Вокруг — вековые ели, глухие овраги, звериные тропы. Тимка с детства знал лес, как свои пять пальцев. Отец научил его читать следы, различать голоса птиц, не бояться чащи. Единственным, чего Тимке не хватало, был друг. Сверстников рядом не было, а отец вечно пропадал на обходах. Мальчик привык к одиночеству, но иногда, глядя на пустой двор, он мечтал о собаке. Или хотя бы о кошке. В тот день, в начале июня, он отправился к ручью за водой. Лето только начиналось, и лес был полон звуков: птицы пели, кузнечики стрекотали, где-то далеко стучал дятел. Тимка набрал два ведр

Катя не должна была оказаться в лесу так поздно. Но маршрутка сломалась на полпути, а следующая, как сказал водитель, будет только утром. Ждать на пустынной трассе в тридцатиградусный мороз? Она представила, как сидит в холодном салоне, как стучат зубы, как замерзают ноги. И решилась: пойдёт пешком через лес. Так выйдет короче — километров пять, не больше. Она ходила здесь летом с бабушкой, тропа знакомая. Должна дойти. Ей было двадцать два. Она училась в областном центре на ветеринара, а на каникулы приезжала в деревню Осиповку к бабушке — к родному человеку. Она всегда приезжала с родителями на каникулы. Но несколько лет назад её родители пог..бли попав в аварию и теперь у Кати осталась только бабушка. Теперь бабушка болела, и Катя везла ей лекарства из районной аптеки. Автобус подвёл, и она, не раздумывая, шагнула в лес. Сначала идти было даже весело. Снег скрипел под ногами, огромные ели стояли, укутанные белыми шапками, и в свете фонарика всё казалось сказочным. Но через час

Осень в тот год выдалась дождливой и серой. Зарядило в конце сентября и лило почти без перерыва, превращая просёлочные дороги в вязкое месиво, а овраги — в непроходимые топи. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, но та, что лежала на дне глубокой канавы за старой мельницей, была не просто собакой под дождём. Она была собакой, у которой не осталось ни сил, ни надежды, ни даже голоса. Только тихий, надрывный скулёж, похожий на плач. Она лежала в грязи уже вторые сутки. Небольшая, рыжая, с белой грудью и облезлым хвостом — обычная дворняга, каких много бегает по деревням. Когда-то у неё был дом, была миска с едой, был хозяин. Потом хозяин ум..р, а наследники выставили её за порог: «Дармоедка, только блох разводишь». С тех пор она скиталась по округе, перебиваясь подачками и тем, что удавалось найти на свалках. И вот теперь, в погоне за какой-то живностью, она сорвалась с края оврага, упала в глубокую промоину и завязла в густой, холодной грязи. Она пыталась выбраться

Алексей проснулся затемно. За окном ещё висела предрассветная синева, но он уже был на ногах — проверял рюкзак, перебирал вещи, сверялся со списком, который составил накануне. Тёплый плед, термос с чаем, бутерброды, лекарства, запасные перчатки, дождевик, старая потёртая корзина, которую мать когда-то брала с собой в лес по грибы. Всё было на месте. Он подошёл к окну и посмотрел на восток. Там, за холмами, вставала гора — не самая высокая, не самая знаменитая, но для них — особенная. Он готовился к этому дню две недели. Изучал маршрут, смотрел прогноз погоды, проверял машину, созванивался с лесничеством — там работал его старый знакомый, который пообещал, что дорогу на вершину не перекрыли и что проехать можно. Гора называлась Лысой — ничего романтичного, просто местные так её прозвали за безлесую макушку. Но для его матери эта гора значила больше, чем все альпийские вершины вместе взятые. Потому что именно здесь, на склоне Лысой горы, сорок пять лет назад она познакомилась с его от

Андрей жил с дочерью в небольшом доме на окраине посёлка, у самого леса. Дом был старый, бревенчатый, с резными наличниками и печкой, которую он сам сложил пять лет назад, когда они только переехали. Жена ум..рла через год после рождения Кати —внезапно, как гром среди ясного неба. Врачи сказали: «Ничего нельзя было сделать». Андрей остался один с годовалой дочкой на руках и с тех пор жил только ради неё. Кате было одиннадцать. Худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами и ямочками на щеках, когда улыбалась. Она была похожа на мать — такими же были её глаза, такая же улыбка, такой же смех. Андрей часто ловил себя на том, что смотрит на дочь и видит жену, и от этого становилось тепло и горько одновременно. Он работал автомехаником в районном центре, возвращался поздно, уставал. Всё свободное время проводил с Катей: они вместе ходили в лес за грибами и ягодами, вместе делали уроки, вместе читали книжки по вечерам. Андрей старался заменить ей обоих родителей, но понимал, что это

Мороз в тот день стоял такой, что даже птицы попрятались. Столбик термометра опустился далеко за тридцать, и воздух стал колючим, как битое стекло. Ветер гнал по асфальту снежную пыль, закручивая её в маленькие смерчи. Трасса была почти пуста — редкие машины проносились, вздымая облака снега, и исчезали в белой мгле. Анна Ивановна шла по обочине, тяжело опираясь на старую лыжную палку. Ей было семьдесят. Маленькая, сгорбленная, в стареньком пальто и сером пуховом платке, она двигалась медленно, останавливаясь через каждые сто шагов. Мороз забирался под одежду, леденил руки в тонких перчатках, кусал за щёки. Но она шла. Потому что дома её ждала внучка Маша, и ей нужны были лекарства. Маша болела уже вторую неделю. Сначала была простуда, потом начался бронхит, а теперь врач сказал — ещё немного, и может перейти в воспаление лёгких. Нужны ант..биотики. Дорогие. Такие, что в местной аптеке не купишь — только в райцентре, за тридцать километров. Анна Ивановна жила с внучкой вдвоём. Доч