МироВед

Детдом стоял на окраине города, у самой реки. Зимой здесь было особенно тоскливо — серое небо, голые деревья, холодный ветер с реки. Воспитатели ходили хмурые, дети — тихие. Здесь не любили тех, кто выделялся. А Денис выделялся. Он не плакал, когда его обижали, не жаловался, когда забирали единственную игрушку. Он просто сжимал зубы и молчал. А по ночам смотрел в окно на реку и думал: как там сейчас, за этой рекой? Ему было двенадцать. Никто не приходил к нему, никто не ждал. Мать бросила в роддоме, отец никогда не существовал. В личном деле — одна запись: «Отказной». И всё. Сбежать он решил в ноябре, когда ударили первые морозы и река начала затягиваться тонким льдом. Устал. Устал, от унижений, от того, что его называют «казённым», хотел свободы. Собрал в рюкзак сухари, которые стащил из столовой, надел всё, что было, и в сумерках перелез через забор. За спиной никто не кричал. Его не искали до утра. Денис шёл к реке. Там, за рекой, начинался лес, а за лесом — другая жизнь. Он н

Зоопарк в небольшом провинциальном городке был старым, ещё советской постройки. Вольеры обветшали, краска облупилась, но деревья разрослись так, что летом здесь было прохладно и тенисто. Мамы с колясками любили гулять по аллеям, дети толпились у клеток, а старики сидели на скамейках с газетами. Дед Макар работал здесь дворником уже двадцать три года. Высокий, худой, с седыми усами и вечно хмурым лицом, он был грозой всех посетителей. Особенно тех, кто пытался кормить животных. — Не положено! — гремел его голос на всю аллею. — Табличку не видишь? «Не кормить» написано! А ну убрал булку! Мамаши шарахались, дети прятались за юбки, а дед Макар грозно потрясал метлой и шёл дальше, ворча под нос: — Доброхоты нашлись. От ваших булок у зверей животы пучит. Им диета нужна, а вы печенье суёте. Волку — печенье! Ты видел где-нибудь в лесу волка с печеньем? Служители зоопарка его уважали. Дед Макар знал всех животных по именам, знал их привычки, болезни, любимую еду. Он мог часами рассказыват

Осень в тайге — время особенное. Листва уже облетела, но снег ещё не лёг. Звери готовятся к спячке, нагуливают последний жирок, а дороги в этих краях пустеют — редкие лесовозы да охотники на вездеходах. Николай Петрович возвращался с зимовья на своём УАЗике. Охотник он был опытный, тайгу знал как свои пять пальцев. Проверял перед холодами избушки, подновлял, где надо, завозил припасы. Дело привычное, знакомое до каждой кочки. Впереди — километров семьдесят до посёлка, там банька, ужин, тёплая постель. И вдруг он увидел медведя. Тот стоял прямо посередине дороги. Огромный, бурый, с лоснящейся осенней шерстью. Не убегал, не рычал, не вставал на дыбы. Просто стоял и смотрел прямо на машину. Николай притормозил. Сердце ёкнуло — мало ли, зверь дикий, всякое бывает. Медведи в это время года злые, голодные, к людям близко не подходят, а если выходят — жди беды. Но этот стоял и не двигался. Николай посигналил. Медведь дёрнул ухом, но с места не сдвинулся. Только переступил с лапы на лап

Осень в том году выдалась холодная и сырая. Бесконечные дожди размыли дороги, ветер срывал последние листья с деревьев, и люди старались лишний раз не выходить на улицу. Трасса за городом опустела — лишь редкие машины проносились мимо, обдавая обочины грязной водой. На обочине, прямо у кювета, лежала собака. Крупная, лохматая, когда-то, видимо, красивая, а теперь грязная и худая. Она не пыталась встать, не бежала за машинами, не лаяла. Она просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно, глядя на проезжающие мимо автомобили. Люди в машинах замечали её, но не останавливались. Мало ли бездомных собак на трассе? Каждая не накормишь, каждую не приютишь. Кто-то отворачивался, кто-то вздыхал, кто-то крутил пальцем у виска — мол, с ума сошли, собаки на дороге валяются. А собака скулила и скулила. Иногда она замолкала, опускала голову и замирала. А потом снова начинала — ещё отчаянней, ещё жалобней. Она никого не просила о помощи для себя. Она звала на помощь для другого. Иван возвра

Поздняя осень в тот год выдалась холодной и сырой. Листья давно облетели, по утрам лужи затягивало тонким ледком, а серое небо низко нависало над крышами. Ветер гнал по улицам пожухлую листву, и редкие прохожие кутались в воротники, торопясь поскорее оказаться в тепле. Татьяна вышла во двор с детьми — погулять перед обедом, подышать воздухом, пока не начался дождь. Старшему, Серёже, было пять, младшей, Анечке, всего три. Они возились в куче листвы, собирали её в кучи и тут же разбрасывали, визжа от восторга. Татьяна сидела на лавочке, кутаясь в пуховый платок, и думала о своём — о том, что скоро зима, надо утеплять окна, закупать крупы. И вдруг она услышала странный звук. Тонкий, жалобный, похожий то ли на писк, то ли на плач. Он доносился из-за старого сарая, где хранились дрова и всякий хозяйственный хлам. — Мам, кто это? — Серёжа насторожился первым. — Не знаю, сынок. Посидите здесь, я посмотрю. Татьяна подошла к сараю, обогнула его и замерла. Под старой доской, на куче прел

Деревня Сосновка стояла на пригорке, окружённая лесом. Летом здесь пахло земляникой и нагретой хвоей, зимой — дымом из печных труб. Жизнь текла размеренно, как в дедовских часах: тикают, идут, не спешат. Ваньке было двенадцать. Он приехал к бабушке на каникулы и уже успел облазить все окрестности, перезнакомиться с местными пацанами и даже получить выговор за то, что полез на старую водонапорную башню. Бабушка Вера — бойкая ещё женщина, шестидесяти пяти лет, с вечно занятыми руками и добрым сердцем — души не чаяла во внуке. Сама вырастила дочь, теперь вот внука нянчила каждое лето. — Смотри у меня, Ванька, — грозила она пальцем, но глаза смеялись. — Чтоб к обеду был. Пирожков напеку. В то утро он проснулся рано. Солнце только поднялось, роса ещё лежала на траве. Бабушка спала, и Ванька решил сбегать на речку — удочки проверить, которые вчера поставил. Он шёл по тропинке мимо крайних домов и вдруг остановился. Пахло гарью. Сначала он не понял, откуда. Огляделся — вроде всё тихо

Они расписались во вторник, в одиннадцать утра. Никаких лимузинов, никаких гостей, никакого тамады. Только они вдвоём, скромные букеты в руках да пара сотрудниц загса, которые на минуту отвлеклись от своих бумаг, чтобы улыбнуться и сказать: «Поздравляем, молодожёны!» Руслан и Лейла вышли на крыльцо, щурясь от яркого солнца. Май в этом году выдался тёплым, даже жарким. Город шумел где-то за деревьями, но здесь, у старого здания загса, было тихо и уютно. — Ну что, жена? — Руслан обнял её за плечи. — Пойдём сок пить? — Пойдём, — улыбнулась Лейла. — Только давай посидим сначала. Здесь так хорошо. Они нашли свободную лавочку в сквере рядом с загсом. Сели, поставили букеты рядом. Руслан достал из рюкзака коробку сока и два пластиковых стаканчика. Помолчали, глядя на прохожих. Рядом пробежала женщина с коляской, прошёл старичок с газетой, проехал на велосипеде мальчишка. — Я счастлива, — сказала вдруг Лейла. — Ты знаешь? По-настоящему. — Знаю, — кивнул Руслан. — Я тоже. Они познакоми

Хутор Рассвет стоял в степи, окружённый полями подсолнухов и кукурузы. Жизнь здесь текла медленно, как вода в степной речушке, и каждый знал каждого. Дима приехал к бабушке на всё лето. Двенадцать лет, тощий, веснушчатый, с вечно разбитыми коленками. В городе он скучал, а здесь — раздолье: речка, лесополоса, заброшенные фермы, где можно лазать. Про собаку он услышал в первый же день. Местные пацаны наперебой рассказывали: — Там, за фермой, в сарае, большой пёс сидит. Огромный, как телёнок. Злой — упаси Боже! — Хозяин его держит на цепи, кормит раз в день. Говорят, он никого не подпускает. — А один раз он чуть руку не откусил дяде Грише, когда тот полез в сарай! Дима слушал и молчал. Он вообще был молчаливым мальчиком — из тех, кто больше наблюдает, чем говорит. На третий день он пошёл к сараю сам. Сарай стоял на отшибе, покосившийся, с проваленной крышей. Вокруг пахло прелой соломой и запустением. Дима подошёл к двери, прислушался. Изнутри доносилось тяжёлое дыхание. И тихий,

Электричка из Москвы опаздывала на двадцать минут. Пассажиры на платформе переминались с ноги на ногу, раздражённо поглядывали на часы. Осень, холодно, ветер продувает насквозь. Анна смотрела в сторону путей и думала о своём. Ехала к матери в область, везла продукты и лекарства. Обычная поездка, каких сотни. И вдруг она увидела собаку. Немецкая овчарка лежала прямо на рельсах, метрах в ста от платформы. Голова на лапах, уши прижаты. Она не пыталась встать, не убегала, не лаяла. Просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно. — Глядите, собака на путях! — закричал кто-то. — Электричка же сейчас придёт! — Дура, слезь, уб..ют! Несколько мужиков замахали руками, засвистели. Собака подняла голову, посмотрела в их сторону и снова уткнулась носом в лапы. — Она не уйдёт, — сказала какая-то женщина. — Я её уже полчаса наблюдаю. Лежит и лежит. Наверное, бросили. Анна смотрела на овчарку, и сердце у неё разрывалось. Собака была худая, грязная, с тусклой шерстью. Но даже издалека было в

На вокзале было шумно и душно. Пахло пирожками, поездами и дорожной пылью. Ольга сидела на жёсткой деревянной скамье и смотрела на табло. Поезд задерживался на два часа. Она ехала к сестре в соседний город. Всего на неделю, отдохнуть от одиночества, от пустой квартиры, от мыслей, которые грызли по ночам. Сорок лет, ни мужа, ни детей. Вся жизнь — работа в амбулатории да редкие поездки к родственникам. — Девушка, девушка! Ольга подняла глаза. Перед ней стояла растрёпанная молодая женщина с младенцем на руках. Ребёнок плакал, заходился в крике, а женщина трясла его, пытаясь укачать, и оглядывалась по сторонам с таким отчаянным видом, что Ольга сразу подобралась. — Вы не присмотрите минуточку? — затараторила женщина. — Я в кассу, билеты взять, а с ним не пускают, говорят, очередь большая, ребёнок мешает. Я быстро, честно-честно! Вы только подержите, я мигом. Ольга колебалась секунду. Чужой ребёнок, мало ли что. Но женщина смотрела так умоляюще, а мальчик плакал так жалобно, что серд