Рассказы по 8 глав | Максим Бутримов

Все главы Ноябрь в тот год наступил рано и сразу взял в оборот. Снег выпал ещё в конце октября, но пролежал недолго — растаял, оставив после себя грязь и слякоть. А к началу ноября ударили морозы. Не сильные, но злые, с ветром, который выдувал из щелей последнее тепло. Степь замерзала, сковывалась ледяной коркой, и люди, глядя на это белое безмолвие, понимали: теперь до весны ничего не вырастет, ничего не изменится. Только выживать. Или умирать. У Анисьи дела шли всё хуже. Корова, которую они берегли как зеницу ока, слегла. Два дня она лежала в хлеву, тяжело дышала, не вставала. Пантелей пытался поднять её, подкладывал солому, поил тёплой водой — бесполезно. На третий день корова издохла. Анисья стояла над ней и не плакала. Слёз уже не было. Она только смотрела на это большое, когда-то тёплое тело и думала: «Мясо. Хоть мясо будет». Но в душе что-то оборвалось. Корова была последней ниточкой, связывавшей их с нормальной жизнью. Пантелей, кряхтя, принялся свежевать тушу. Работал молча, с

Все главы Октябрь в тот год выдался холодным и ветреным. Степь стояла голая, серая, выметенная ветрами до самой земли. Ни травинки, ни былинки — одна пыль да сухие комья. По ночам уже примораживало, лужи затягивало ледком, а днём солнце светило, но не грело — так, для виду, будто издевалось над людьми. В хуторе Ветлянском жизнь замерла в тягостном ожидании. Люди выходили на улицу редко — только по самой крайней нужде. Сидели по избам, закутавшись в тулупы, грелись у печек, которые топили теперь не каждый день — берегли дрова. Говорили мало, в основном вздыхали да поглядывали на опустевшие закрома. У Анисьи дела шли всё хуже. Муки оставалось на два-три дня, не больше. Картошка, которую припрятали с осени, таяла на глазах. Корова, исхудавшая до костей, давала молока с гулькин нос — на самом донышке крынки. Дети ходили бледные, вялые, всё время просили есть. Груня уже не плакала — только смотрела на мать большими, прозрачными глазами и молчала. Это молчание было страшнее любых слёз. — Ма

Все главы Ночь после того, как Анисья принесла брата в дом, выдалась тревожной. Степан метался в жару, бормотал что-то неразборчивое, вскрикивал во сне, звал какую-то Марью, потом просил воды, потом снова проваливался в беспамятство. Анисья сидела рядом, меняла компрессы на лбу, поила отварами трав, которые нашлись у свекрови, и слушала, как за стеной вздыхает Пантелей, как посапывают дети, как старуха Аграфена Ильинична ворочается на печи и что-то шепчет — то ли молитвы, то ли проклятия. К утру жар спал. Степан открыл глаза и впервые посмотрел на сестру осмысленно. — Нисья, — прошептал он. — Ты... не спишь? — Не сплю, Стёпа, — ответила она, смачивая ему губы водой. — Как ты? Легче? — Легче, — кивнул он. — Есть хочу. Анисья обрадовалась. Есть — значит, жить будет. Она достала из печи горшок с остатками вчерашних щей, налила в миску, покрошила хлеба. Степан ел жадно, давясь, расплёскивая, и она не останавливала его — знала, что голодный человек должен наесться. — Тише, тише, — только п

Все главы Оренбургская губерния — край степной, вольный, но суровый. Здесь не встретишь дремучих лесов, как на севере, ни высоких гор, как на Кавказе. Степь — вот главное, что видит глаз, куда ни кинь взор. Бескрайняя, ровная, как стол, уходящая за горизонт и сливающаяся там с небом. Летом она выгорает до желтизны, и над ней дрожит горячий воздух, осенью покрывается пожухлой травой, зимой уходит в белое безмолвие, а весной, на короткий срок, расцветает таким разнотравьем, что голова кругом идёт — и ковыль серебристый, и типчак жёсткий, и полынь горькая, до того горькая, что её запах въедается в одежду насквозь, и чабрец душистый, который бабы собирают для чая. Ветер здесь гуляет вольный, ничем не сдерживаемый. Летом он несёт пыль и жар, зимой — колючий снег и стужу, а осенью — тоску и запах увядающих трав. Люди здесь рождаются, живут и умирают, редко покидая родные места. Казаки — народ особый: они и воины, и пахари, и рыбаки. К земле привязаны крепко, но и конь под седлом всегда наго

Все главы Михаил вошёл в избу, и Арина вдруг испугалась. Она стояла посреди комнаты, смотрела на него и не могла поверить, что это не сон, не видение, не игра уставшего воображения. Он был здесь. Живой. Настоящий. После шести лет разлуки, после каторги, после всего, что выпало на их долю. — Миша, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Это правда ты? — Я, Арина, — ответил он, и глаза его наполнились слезами. — Я вернулся. Она бросилась к нему, обняла, прижалась изо всех сил, боясь, что он сейчас исчезнет, растворится в тумане, как тогда, на тюремном дворе. Он гладил её по голове, по спине, по плечам, шептал что-то неразборчивое, ласковое, и она чувствовала, как тепло разливается по всему телу, согревая после долгих лет холода. Ванька и Машутка стояли в дверях, не решаясь войти. Они не помнили отца — Машутке было всего четыре, когда его увезли, Ваньке — шесть. Для них он был чужим человеком, почти легендой. — Дети, — сказала Арина, оборачиваясь. — Идите сюда. Это ваш батюшка. Ванька ша

Все главы Годы тянулись медленно, как телега по осенней грязи. Арина считала дни, недели, месяцы. Она вставала затемно, топила печь, готовила еду, провожала Ваньку в школу, брала Машутку с собой на работу, стирала бельё, мыла полы, делала всё, что могли предложить. К вечеру валилась с ног, но уснуть не могла — ворочалась, глядела в потолок, слушала, как тикают ходики, и думала, думала, думала. О нём. Где он? Что с ним? Жив ли? Писем не было. Ни одного. Арина каждый месяц ходила на почту, спрашивала, нет ли вестей из Сибири. Почтальон, пожилой мужик с рыжей бородой, только разводил руками: — Нету, милая. Каторжные редко пишут. Да и не до писем им. Она платила за справки, за наведения, за всё, что могло хоть как-то приблизить её к нему. Деньги таяли, как снег весной. Приходилось работать ещё больше. Марфа помогала чем могла. Иногда оставляла детей у себя, иногда давала еду, иногда просто сидела рядом, молчала и держала за руку. — Ты бы, Арина, письмо ему написала, — говорила она. — Хоть

Все главы Тюрьма в уездном городе стояла на окраине, за рекой, и выглядела мрачно даже под ярким осенним солнцем. Арина шла туда ранним утром, когда туман ещё стлался над водой, но уже начинал рассеиваться, открывая серые стены, зарешеченные окна, высокие ворота с будкой для стражи. Сердце её колотилось так, что, казалось, заглушает шаги. В руке она сжимала пропуск — грязную бумажку с печатью, которую Марфа выменяла на деньги. У ворот её остановил стражник, мужик угрюмый, с заспанным лицом и винтовкой за плечом. Долго вертел пропуск в руках, вглядывался в Арину подозрительным взглядом, потом махнул рукой: — Проходи. Второй этаж, камера двенадцать. Время — полчаса, не больше. Арина вошла в ворота. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, кислой капустой и чем-то ещё, тоскливым, безнадёжным. Коридоры тянулись бесконечными вереницами, двери с маленькими окошками сменяли одна другую. Где-то за ними слышались голоса, стоны, матерная брань. Она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, н

Все главы Подвода тряслась по ухабистой дороге уже вторые сутки. Арина потеряла счёт времени. Она только чувствовала, как ноющая боль разливается по всему телу от постоянной тряски, как затекают руки, которыми она прижимает к себе детей, как слипаются глаза от бессонницы. Ванька и Машутка, измученные дорогой, спали почти всё время, просыпаясь только для того, чтобы перекусить сухим хлебом и запить водой из фляги, которую предусмотрительно дала бабка Меланья. Возница, старик с хитрыми глазами и редкой седой бородёнкой, оказался молчаливым. За всё время пути он не проронил и десятка слов, только изредка покрикивал на лошадь да поплёвывал через плечо. Арина сначала боялась его, но постепенно привыкла. Чувствовала, что этот человек не причинит им зла — слишком спокойно и уверенно он правил лошадью, слишком равнодушно поглядывал по сторонам. — Далеко ещё? — спросила Арина, когда они остановились накормить лошадь у придорожного ручья. — К вечеру будем, — ответил старик, не глядя на неё. — Т

Все главы После того как Михаила увели, жизнь для Арины остановилась. Она делала всё, что положено: топила печь, носила воду, кормила детей, управлялась по хозяйству. Но делала это как во сне, механически, не чувствуя ни рук, ни ног, ни самого себя. Казалось, из неё вынули душу и заменили чем-то чужим, холодным, неживым. Ванька и Машутка чувствовали, что с матерью что-то не так. Они притихли, перестали шуметь и баловаться, жались к ней, старались лишний раз не беспокоить. Ванька, глядя на мать, хмурился и молчал, а Машутка просто подходила и прижималась к её ноге, ища защиты и тепла. Арина гладила их по головам и думала об одном: что теперь будет? Свекровь первое время торжествовала. Агафья Филипповна ходила по избе, громко вздыхала, качала головой и при каждом удобном случае вставляла шпильки: — Я же говорила! Я же предупреждала! Нет, ей, видите ли, умнее всех надо было! Ссыльного, врага народного, привечать! Доигралась! Арина молчала. Что она могла сказать в своё оправдание? Что она

Все главы После той ночи, когда Арина читала книгу при свете догорающей лучины, прошло три дня. Три дня, которые для неё пролетели как одно мгновение и одновременно растянулись в бесконечность. Книга лежала под подушкой, и она то и дело трогала её рукой, проверяя, не приснилось ли. Днём, когда работа кипела в руках, она то и дело ловила себя на том, что мыслями уносится туда, в маленькую избу у леса, где ждал он. Свекровь ходила за ней по пятам. Агафья Филипповна не спускала с невестки глаз, следила за каждым её шагом, за каждым вздохом. Старуха почти перестала спать — всё сидела у окна, глядела в туман и бормотала что-то себе под нос. Арина знала: свекровь что-то замышляет. Но что именно — не могла понять. В деревне между тем слухи разгорались с невероятной силой. У колодца, у лавки, на завалинках — везде только и говорили что о вдове Арине и ссыльном студенте. Истории обрастали такими подробностями, что хоть книжки пиши. Кто-то уверял, что видел, как Арина ночью пробиралась к его из