Его величество МИР

Поезд в тоннеле . . Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже вышел из тоннеля, а последний еще не вошел. Неожиданная остановка огорчила всех, кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец. Каждый отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет, так как остановки здесь поезд не делал. Пассажир высунулся из окошка и окликнул проводника, который разгуливал вдоль поезда: — Что случилось? — Да при выходе из тоннеля рельс лопнул. — А скоро поедем? — Да не раньше, чем через четыре часа, – сказал проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля. Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу. — Сынок?! – почему-то сразу узнал его отец. — Я, батя! На целых четыре часа. — Какая жалость, – расстроился отец. – У меня до конца работы как раз четыре часа. — А нельзя отпроситься? — Нельзя, – ответил отец. – Работа срочная. Ну да я что-нибудь придумаю. Пассажир повесил трубку. Проводник как раз возвращался из тоннеля. — Едем через два часа, – объявил он. — Как через два?! – ахнул пассажир. – Вы же обещали: через четыре! — Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, а теперь говорит: за два, – объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля. Пассажир бросился к телефону: — Отец! Тут, понимаешь, какое дело: не четыре часа у меня, а два! — Какая досада! – огорчился отец. – Ну да ничего, поднажму маленько – может, за час управлюсь. Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник: — Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю! Пассажир бросился к телефону: — Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час! — Вот незадача-то! – приуныл отец. – В полчаса я, конечно, не уложусь. Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник: — Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса. — Что ж он голову-то морочит?! – закричал пассажир и бросился к телефону. – Отец! А за десять минут не сделаешь? — Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю! Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник: — Ну и трепач этот ремонтник! “Столько работы, столько работы!” А там делов-то на десять минут. — Вот гад! – прошептал пассажир и набрал номер. – Отец, слышь? Ничего у нас не выйдет. Там гад один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять минут. — Действительно – гад, – согласился отец. – Ну да не отчаивайся: сейчас кончу! — Все по вагонам! – донесся из тоннеля голос проводника. — Прощай, отец! – крикнул пассажир. – Не дали нам с тобой встретиться! — Погоди, сынок! – шумно дыша, закричал отец. – Я уже освободился! Не вешай трубку! Но пассажир уже вскочил в вагон. При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в ее окне – старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку: — Освободился я, сынок! Освободился! Но стук колес заглушал его слова… ИСТОЧНИК elims.org.ua/pritchi/poezd-v-tonnele/

Пса звали Граф, и Вика возненавидела его ещё до того, как увидела. Возненавидела за слова нотариуса, в душном кабинете, где пахло пылью и старой бумагой. Мамина квартира отходила Вике. Мамины скромные сбережения отходили Вике. И отдельной строкой, будто издёвка, шло устное пожелание покойной: «Дочь позаботится о Графе». – Какой ещё Граф? – сказала тогда Вика. – Собака, как я понимаю, – ответил нотариус, не поднимая глаз от бумаг. – Юридической силы пожелание не имеет. Но мать ваша очень просила передать. Вот в этом была вся мама. Уйти и оставить после себя не долги, не проблемы с документами, а старого пса, которого Вика в глаза не видела. Они с матерью почти не общались последние годы. Так, созвон по праздникам, дежурное «как ты там». Вика жила своей жизнью в другом городе, работа, ипотека, бесконечная усталость. На похороны прилетела на два дня и теперь возвращалась обратно, и в довесок к горю, которое она старательно не чувствовала, ей навязали собаку. * * * Граф оказался огромным. Старая немецкая овчарка, морда седая почти до белизны, глаза слезятся, бок ввалившийся. Когда Вика вошла в мамину квартиру, он лежал у двери, на коврике, и не встал. Только поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. – Ну привет, – сказала Вика без всякой теплоты. – Поедешь со мной. Деваться некуда. Пёс не отреагировал. Он смотрел мимо неё, на дверь, будто ждал, что войдёт кто–то ещё. Кто–то, кто не войдёт уже никогда. Соседка, та, что приглядывала за Графом эти дни, всё причитала. – Он же мамин был, мамин. Она его год назад взяла, ему десять лет уж было. Уж так они друг друга любили. Он за ней по пятам ходил, как привязанный. И болеть начал, как она слегла. Чуял. Вика слушала вполуха. Десять лет было. Так что, пёс старый, доживает. Может, и недолго мучиться придётся. Эта мысль мелькнула и тут же укусила стыдом, но Вика и стыд привычно затолкала поглубже. Везти Графа пришлось на машине, через полстраны. Он не хотел садиться. Упирался всеми четырьмя лапами, тяжёлый, неповоротливый, и Вике пришлось почти втаскивать его в багажник, оборудованный лежанкой. Пёс всю дорогу молчал. Не скулил, не лаял. Лежал и смотрел в окно на убегающую трассу. * * * Дома стало хуже. Граф не ел. Вика ставила ему миску, он нюхал и отворачивался. Не пил почти. Ночами лежал у двери, той самой, входной, и слушал. Каждый шаг в подъезде поднимал его голову. Всякий раз он ждал. И всякий раз это была не она. – Жри давай, – раздражалась Вика. – Я тебе не мать. Я тебя вообще не звала. Пёс отворачивался к стене. Он мешал. Он занимал место, требовал прогулок, с которых Вика возвращалась взмыленная, потому что ходил Граф медленно, останавливался, нюхал, и тащить его было невозможно. Он линял на её диван. А еще он напоминал. Вот это было хуже всего, он все время, самим своим существованием, напоминал о матери, о которой Вика запретила себе думать. По утрам она спотыкалась о него в коридоре. Граф ложился именно там, где она проходила, будто нарочно, и Вика злилась, переступала, бормотала под нос. На работе она была рассеянной, не высыпалась, потому что пёс ночами вздыхал и ворочался. Дедлайны горели, начальник косился, а она всё думала, как там собака одна в квартире, поела ли, не натворила ли чего. И злилась уже на себя за эти мысли. Раз она в сердцах хлопнула дверью так, что задрожали стёкла. Граф вздрогнул всем телом, прижал уши и отполз в угол, и смотрел оттуда виновато, будто это он был во всём виноват. И Вике стало так стыдно, что она ушла на кухню и долго стояла у окна, кусая губы. Она звонила подруге, жаловалась. – Представляешь, мне собаку всучили. Старую, больную. Я не знаю, что с ней делать. В приют, что ли, сдать. – Ну сдай, если не тянешь, – говорила подруга. Но Вика не сдавала. Сама себе не могла объяснить почему. Говорила, что из–за мороки с документами, из–за совести, из–за чего угодно, только не из–за того, что это был мамин пёс. Последнее, что от мамы осталось живого и тёплого. * * * Перелом начался с фотографии. Вика разбирала коробку с маминой квартиры, ту, что привезла наспех, не глядя. Документы, какие–то салфетки, очки в футляре. И на дне, в конверте, фотографии. Она не хотела их смотреть. Взяла, чтобы убрать подальше, и одна выскользнула, упала на пол. Граф, лежавший в углу, вдруг поднялся. Тяжело, помогая себе передними лапами. Подошёл. И сунул нос к фотографии, что лежала на полу лицом вверх. На снимке была мама. Смеющаяся, во дворе, и рядом нескладный ушастый Граф. Пёс понюхал фотографию. Конечно, он не мог видеть, кто там на ней. Но отлично учуял мамин запах. Потом лёг рядом, положил тяжёлую седую голову на лапы. И Вика, стоявшая над ним, вдруг увидела то, чего не позволяла себе видеть три недели. Он горевал. Так же, как она. Только он горевал честно, не прячась. Она опустилась рядом с ним на пол. Впервые за всё время протянула руку и коснулась седой головы. Граф не отстранился. Вика гладила его, смотрела на мамино лицо на фотографии, и что–то внутри неё, заваленное, замурованное, наконец треснуло. Она вдруг поняла, что все эти три недели злилась не на пса. Злилась на то, что он остался, а мама нет. Что эта старая больная собака пережила ту, кого Вика любила и не успела долюбить. Граф был последней ниточкой, и Вика тянула эту ниточку три недели, пытаясь оборвать, а на самом деле держалась за неё изо всех сил. Она заплакала. Впервые с похорон. Сидела на полу рядом со старым псом и плакала навзрыд, некрасиво, в голос, как не плакала уже много лет. А Граф придвинулся ближе и положил голову ей на колени. – Прости меня, – шептала Вика. – И ты прости, и мама пусть простит. Я не умею. Я ничего не умею. * * * После этой ночи что–то сдвинулось. Вика начала разговаривать с Графом. Сначала неловко, потом всё естественнее. Рассказывала ему, как прошёл день. Спрашивала, будто он мог ответить. И пёс слушал, наклонив голову, и в слезящихся глазах его было столько понимания, что Вике становилось не по себе. Она стала готовить ему. Узнала у ветеринара, чем кормить старую собаку с больными почками. Варила курицу, мешала с рисом, остужала. И в один из вечеров Граф подошёл к миске и поел. Немного, нехотя, но поел. Вика стояла рядом и почему–то опять чуть не расплакалась, теперь от другого. Прогулки перестали быть мукой. Вика подстроилась под его медленный шаг. Они выходили во двор, садились на лавочку, Граф нюхал воздух, поднимал морду к солнцу. Вика поняла, что эти неторопливые получасы стали единственным временем за день, когда она не торопилась никуда. Соседи привыкли к ним. – О, бабушка с дедушкой пошли, – шутили мальчишки во дворе, и Вика, которой не было и сорока, не обижалась. Они и правда были как два старика, осторожно бредущие по своим делам. Граф ожил. Не помолодел, нет, годы не отмотать. Но в глазах появилось что–то живое, он стал встречать Вику у двери, стучать хвостом по полу. Он перестал ждать ту, что не придёт. Дождался эту. * * * Зимой Графу стало плохо. Это случилось внезапно, как обычно случается. Утром он не встал. Лежал на боку, тяжело дышал, и в миску даже не посмотрел. Вика, уже научившаяся читать его, всё поняла сразу и похолодела. Ветеринар, осмотрев пса, говорил осторожно. Почки. Возраст. Можно поддержать капельницами, продлить немного. Но недолго. Совсем недолго. – Сколько, – спросила Вика. – Недели. Может, месяц. Если повезёт. Он старый, очень старый. Своё отжил, и неплохо отжил, судя по нему. Вика забрала Графа домой. Она взяла отпуск за свой счёт, впервые в жизни наплевав на работу. И эти недели она прожила рядом с ним так, как не жила, кажется, ни с кем. Она колола ему капельницы, научилась сама, по видео в интернете. Чуть ли не на себе тащила по лестницам в туалет на улицу, когда лапы переставали держать. Гладила, разговаривала, рассказывала про маму. Всё, что не успела сказать живой матери, она говорила теперь её старому псу. Она вспоминала вслух то, что, казалось, давно забыла. Как мама в детстве заплетала ей косы, слишком туго, и Вика капризничала. Как мама стояла на перроне, когда Вика уезжала учиться, маленькая, в синем платке, и махала рукой, пока поезд не скрылся. Как однажды по телефону мама сказала «приезжай», а Вика ответила «некогда, мам, потом». Этого «потом» уже не случилось. И вот теперь Вика выговаривала всё это седой собаке, потому что больше было некому. Граф слушал. Иногда тяжело вздыхал, будто соглашался. Иногда тянулся лизнуть ей руку теплым языком, и Вика замирала, боясь спугнуть этот последний скупой тепло. – Ты ей передай там, – шептала Вика в седую шерсть. – Передай, что я её любила. Просто не умела сказать. Дура была. Гордая дура. Граф дышал тяжело и слушал. * * * Он умер в феврале, под утро. Вика проснулась оттого, что в комнате стало слишком тихо. Не было привычного хриплого дыхания. Она посмотрела. Граф лежал спокойно, вытянувшись, и морда у него была умиротворённая, будто он дошёл туда, куда так долго брёл. Вика не плакала. Она уже отплакала своё, за все годы сразу, в ту ночь с фотографией. Она просто сидела рядом, гладила остывающую седую шерсть и говорила тихо: – Иди. Иди к ней. Она заждалась. Спасибо тебе. Похоронила Графа за городом, под старой берёзой, где они любили гулять. Поставила простой камень. И долго стояла, и ветер трепал её волосы, и было пусто и одновременно как–то правильно. * * * Прошёл год. Квартира без Графа казалась слишком тихой и слишком большой. Вика и не думала, что так привяжется, что так будет не хватать тяжёлых шагов, хриплого дыхания, седой морды у двери. Фотографию мамы с Графом она вставила в рамку и поставила на полку. Теперь она смотрела на неё каждый день и улыбалась. Весной Вика пошла в приют. Сама не знала зачем. Сказала себе, что просто посмотреть. Ходила вдоль вольеров, и собаки лаяли, прыгали, тянулись к ней молодые, здоровые, красивые. А в дальнем вольере, в углу, лежал старый пёс. Седой, с мутными глазами, ребристый от худобы. Никто к нему не подходил. Табличка гласила, что хозяин умер, родственники отказались, а в его возрасте шансов на новый дом почти нет. Вика остановилась у этого вольера. Старый пёс поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Точно так же, как когда–то смотрел Граф у маминой двери. И Вика поняла, зачем пришла. – Привет, – сказала она тихо, присаживаясь на корточки. – Поедешь со мной? Пёс смотрел на неё. А Вика смотрела на него и думала о том, что мама, оставив ей в наследство старого ненужного пса, на самом деле оставила куда больше. Научила любить тех, кого никто не берёт. Доживать чужую старость с достоинством. Не отворачиваться от чужого горя, потому что оно, если приглядеться, всегда немного твоё. Она открыла вольер. Старый пёс медленно, тяжело поднялся и сделал к ней шаг. Потом ещё один. – Ну пойдём, – сказала Вика и протянула руку. – Пойдём домой. И они пошли к выходу, не торопясь, подстраиваясь под медленный стариковский шаг. Женщина, которая когда–то не хотела брать собаку. И собака, которую больше никто не хотел брать. . Автор: Ирина Чижова.

«Лежу на полу и плачу»: Как пытками сделал из дочки вундеркинда сценарист «Звезды пленительного счастья». Полина Осетинская, маленькая хрупкая девочка, в 1980-х выходила к роялю и начинала играть, и весь зал замирал от восторга: за инструментом она выглядела существом почти неземным. Все восхищались и самой пианисткой, и её отцом, известным советским сценаристом Олегом Осетинским, который воспитал дочь-вундеркинда. А голос критиков, отмечавших совсем не совершенную игру, тонул в гуле восторженных возгласов. Полина была вундеркиндом, образцом для подражания, а те люди, которые знали, какими методами отец делает из дочери гения, предпочитали молчать. . «Счастливое» детство Полина Осетинская родилась 11 ноября 1975 года. Своё первое детское воспоминание она опишет много лет спустя в своей книге «Прощай, грусть»: «Я лежу на полу в тёмной комнате и плачу». Дело в том, что родители малышки, уже известный в то время Олег Осетинский и его возлюбленная (не жена) Елена Мантурова, считали, что ребёнку надо дать возможность выплакаться. Если Полина начинала реветь, выключали свет и уходили, закрыв дверь в комнату. И малышка оставалась одна в темноте. Но впереди её ждали куда более жестокие испытания. Когда-то Олег Осетинский мечтал стать пианистом, но из-за травмы руки сделать этого не смог, зато твёрдо решил, что в будущем реализует свои амбиции благодаря наследникам. Поначалу он приготовил роль великой пианистки своей старшей дочери Наталье, но девочка не стала терпеть отцовские методы воспитания и попросту сбежала из дома. Со средней дочерью отец возиться не стал, сразу взялся за маленькую Полину. В пятилетнем возрасте Полину записали в музыкальную школу, которая ей до отчаяния не нравилась, и ходить на занятия девочка не хотела. Однажды она даже устроила демарш: встала посреди проезжей части и заявила, что готова погибнуть под колёсами автомобиля, лишь бы не идти на очередной урок музыки. Конечно, никто не дал ей погибнуть, а на занятия идти всё же пришлось. Каждый раз она садилась за пианино и с тоской смотрела на чёрно-белые клавиши, извлекала какие-то звуки и сжималась от страха, когда видела линейку в руках матери, которая при плохой игре могла ударить этой самой линейкой по рукам. В то время она жила с ней, и мать даже в музыкальной школе была рядом, следила за тем, чтобы та старательно училась. Через год девочку отправили на прослушивания в подготовительный класс престижной Центральной музыкальной школы, но её туда не взяли. И отец решил, что будет сам учить Полину, правда, предварительно закатил педагогу дочери такой скандал, что ту увезли на скорой в больницу. . Первые шаги Поначалу ничто не предвещало беды: отец увёз девочку в деревню, где заставлял её играть ежедневно по много часов подряд, требуя учить композиции быстро, а играть их ещё быстрее, чем того требовал автор, якобы для тренировки. Первый концерт маленькой Полины состоялся в деревенском клубе в Прибалтике, где снял дом на лето Осетинский. Неискушённая публика горячо аплодировала девочке, а её отец был горд собой. И решил тут же устроить концерт дочери в Вильнюсской консерватории. В этот раз на концерт юной пианистки пришли уже профессионалы, а выходили после него они в полном изумлении. Девочке аплодировали, ибо играла она сложные партии, но у неё не было совершенно никакой техники. Но ей снова горячо аплодировали. По возвращении в Москву Олег Осетинский нанял для Полины репетиторов из Центральной музыкальной школы, и к осени её всё же зачислили. А отец забрал Полину у матери и принялся воспитывать её самостоятельно. Вот тут и начались настоящие мучения. По представлениям отца, гений должен оставаться голодным. На завтрак, обед и ужин Полине отводилось по две минуты. Впрочем, уложиться в них было несложно, ибо на завтрак ей полагались витамины и простая вода с яблочным уксусом. На обед – кусок засохшего сыра, сдобренный ложкой мёда, а на ужин — хорошо если стакан кефира или кусок чёрствого хлеба. Полина, до этого питавшаяся мамиными оладьями и кашами, падала в обморок от голода. Но иногда на обед ей выдавался кусок полусырого антрекота, и тогда девочка насмерть впивалась в него, едва успев схватить со сковороды, и бежала с ним в зубах к роялю. Ещё он любил брать дочь с собой в ресторан на целую ночь, ей не удавалось поспать, зато девочка могла тайком таскать что-то со стола. А ещё она тайком могла съесть суп, предназначенный для их собаки Джульки, который та отказывалась есть. В 11 лет во время гастролей девочку забрала скорая помощь из-за страшных болей, и у неё диагностировали множественные хронические заболевания, затронувшие весь ЖКТ, и все они были в стадии обострения. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, после этого Полину стали кормить нормальной горячей едой, да ещё и по расписанию. И даже тот факт, что всё было диетическим и почти безвкусным, не омрачал Полину. После пережитого голода всё казалось почти райской едой. . Методы воспитания вундеркинда Поначалу она ещё занималась в ЦМШ, но отец постоянно присутствовал на занятиях, и педагоги отказывались в таких условиях работать с девочкой, потому что Олег Осетинский постоянно вмешивался в процесс, причём делал это грубо и бесцеремонно. Он решил заниматься с ней самостоятельно, почитал книги и возомнил себя величайшим педагогом. Использовал Осетинский так называемый «дубль-стресс», в основе которого лежит идея о том, что только в состоянии глубокого стресса организм использует в полной мере свои возможности. Стресс дочери отец обеспечивал полноценный. Она занималась музыкой, потом делала интенсивные физические упражнения и снова садилась за рояль. Но страшным было не это, куда более жуткими были издевательства, которым отец подвергал подрастающую дочь. В силу возраста она просто не могла играть некоторые сложные партии, её маленькие пальцы просто не были для них предназначены. И она научилась пропускать ноты, потому что попытки объяснить, почему она не может играть, заканчивались побоями. Время от времени он нанимал для неё профессиональных педагогов, без чего было просто невозможно организовывать концерты. Однажды отец оставил её ночевать у педагога Веры Горностаевой, и, когда та решила её искупать, ибо выглядела Полина очень неухоженной, то пришла в ужас. Тёмные пятна на руках, спине и ногах, которые она приняла поначалу за грязь, оказались синяками разной степени свежести. Почему в тот момент никто не забил тревогу и не заинтересовался побоями девочки, остаётся загадкой. А сама она не жаловалась, даже маме не говорила о происходящем, опасаясь, что и так редкие их встречи по воле отца прекратятся вовсе. Она и так видела маму крайне редко, лишь иногда звонила ей с пробежек, на которые отправлял её отец с некоторых пор по вечерам. И ещё мама устроилась в музыкальную школу, куда ходила заниматься Полина, но на ситуацию это почти не влияло, дочь ждали педагоги, а маму — работа. Тем временем издевательства отца становились всё изощрённее. Он стал тренировать её реакцию: ставил к стене и запускал в неё ракеткой теннисный мяч. Удар у него был сильный, и целился он в грудь и голову. Если Полина успевала увернуться, было хорошо, но удар у отца был прекрасно поставлен, он то и дело попадал в цель. Ей было уже лет 12, когда он собрал в доме гостей и велел дочери сначала подавать чай, а потом играть Шопена, причём всё быстрее. Но, как назло, у неё заболела рука, а в ответ на её жалобу Осетинский схватил дочь, разобрал на ней нарядное платье, избил и швырнул об батарею у стены. А потом заставил играть. И бедная девочка, с уже начавшей формироваться фигурой, в одних лишь трусах села за рояль и заиграла, оставляя на белоснежных клавишах пятна крови. И никто из гостей не вступился за неё и не устроил громкий скандал в прессе. Он избивал её постоянно, а однажды его побои спасли ей жизнь. На жалобы дочери на сильную боль в ухе он не реагировал, считая их капризами, а устав от них, он просто изо всей силы ударил её головой о скамью, из уха девочки хлынула кровь с гноем, Осетинский ушёл домой смотреть футбол, а скорую помощь вызвала посторонняя женщина, случайно ставшая свидетелем этой сцены. Если бы воспаление не прорвалось, то Полина через несколько дней, по словам врачей, просто бы умерла. К слову, и эта история не получила продолжения. . Выстраданная свобода Полина в то время уже считалась настоящей звездой, она концертировала по всей стране, причём отец получал за её выступления весьма приличные деньги. О ней писали в прессе, её концерты показывали по телевизору, а в интервью она рассказывала о том, как прекрасно живёт с отцом, какой он прекрасный педагог и как чутко реагирует на все её потребности. Разве могла она сказать что-то другое, если знала: одно неосторожное слово — и сила ударов отца увеличится многократно. А к Осетинскому тем временем стали обращаться родители других девочек, желавших воспитать вундеркиндов. И он с удовольствием «учил» свою очередную жертву. И лишь Полина знала, что происходит во время гастролей, в которые «любящий папочка» брал свою очередную ученицу. Как она могла рассказать кому-то о насилии, происходившем в темноте их гостиничного номера? Полина давно уже была на грани, но перед гастролями в США, куда Полину Осетинскую пригласили с концертами, девочка сбежала. Отец собирался выжать из американского турне максимум и хотел заработать бешеные миллионы любыми путями, вплоть до того, что хотел потребовать удвоить гонорар, заявив, будто ребёнок не хочет выходить на сцену. Полина уже всё понимала, как понимала и то, что её ждут новые унижения. Она уже была на самой грани, всерьёз думала о суициде и однажды рассказала о желании свести счёты с жизнью очередному педагогу, которого ей нанял отец. Женщина была в ужасе от услышанного и предложила девочке сбежать. О том, что она готовится к побегу, знала только мама, которая и помогла реализовать план, составленный вместе с учительницей. Полина с мамой скрывалась сначала у знакомого священника за городом, где они написали письмо в милицию и отправили его по почте. Позже Полина переехала в Ленинград к женщине, которая давно знала Полину и очень её жалела. Осетинский приезжал туда, ломился в двери, кричал и грозил всеми небесными карами, но ему никто не открыл. Чуть позже интервью у Полины взял журналист Александр Невзоров, и девочка, наконец, поведала миру о том, через что прошла. Но отец всё равно пытался её вернуть, к тому же девочке теперь угрожал не только он, но и его многочисленные поклонники. Полину и её мать обвиняли в клевете на «гениального педагога», девочку запугивали, а уехать из страны она не могла, потому что «любящий папочка» грозился сжечь себя на Красной площади. Спасение нашлось в интернате при консерваторской школе-десятилетке. Там нельзя было находиться с родителями, но для Полины и её мамы сделали исключение. Однажды Осетинский добился встречи с Полиной в квартире у Киры Мережковской. Ни сама Кира, ни её муж Владимир не вышли из комнаты, как того требовал отец. Он велел Полине немедленно возвращаться домой, обозвал её мерзавкой, а услышав отказ, плюнул ей в лицо и набросился с кулаками. Муж Киры Мережковской спустил Осетинского с лестницы, а у Полины случился нервный срыв. Удивительно, но занятия музыкой она не бросила, девочка долго и упорно занималась с хорошими учителями, отрабатывала технику, которой до этого у неё не было, восполняла пробелы в знаниях. И стала на самом деле хорошей пианисткой. Отец с этим так и не смирился и до конца жизни в 2020 году осыпал дочь оскорблениями при каждом удобном случае. И ему было неважно, услышит она его или нет, ведь встречаться с родителем она неизменно отказывалась. Сейчас Полине Осетинской 51 год, она построила неплохую карьеру, завоевала множество профессиональных наград, продолжает выступать она и сегодня. У неё трое детей, и ни разу в жизни она никого из них не оскорбила и не унизила, никогда не поднимала на них руку. Слишком хорошо она помнит до сих пор собственное детство. . Источник:kulturologia.ru/blogs/030626/68825/

В семи милях над Индийским океаном, спокойной июньской ночью 1982 года, 247 пассажиров и 16 членов экипажа проводили время, как это обычно делают люди в дальних перелетах — дремали, читали, смотрели фильм, который их, в общем-то, не интересовал. Страха не было. Для него не было причин. Затем окна начали светиться. Странный электрический синий свет — жуткий, почти прекрасный — мерцал по лобовому стеклу кабины пилотов. Экипаж молча наблюдал за ним. В другой обстановке это могло бы завораживать. Но это была не та обстановка. Затем появился запах. Резкий. Едкий. Несомненно неприятный. Пассажиры заерзали на своих местах. Бортпроводники быстро передвигались по салону, ища источник запаха. Они ничего не нашли — потому что запах был не внутри самолета. Он был повсюду снаружи. А затем раздался звук, который ни один пилот не хочет слышать. Четвертый двигатель ненадолго дернулся… а затем затих. Через девяносто секунд отказал второй двигатель. Затем первый. Затем третий. — Глубокий грохот работающего на полную мощность Boeing 747 — сотни тонн металла, топлива и человеческих жизней — исчез, сменившись чем-то гораздо более тревожным, чем любая тревога. — Тишина. На высоте 37 000 футов. В темноте. Над пересеченной местностью. Капитан Эрик Муди и его экипаж теперь планировали. На каждую милю снижения самолет мог пролететь примерно пятнадцать миль вперед. Это была простая физика — и она была не в их пользу. Время и высота ускользали. В салоне полная реальность еще не была озвучена. Муди взял трубку домофона, сделал паузу и произнес слова, которые стали легендарными благодаря их спокойной сдержанности. «Дамы и господа, говорит ваш капитан. У нас небольшая проблема. Все четыре двигателя остановились. Мы делаем все возможное, чтобы их перезапустить. Надеюсь, вы не слишком обеспокоены». Небольшая проблема. Пассажиры вцепились в свои кресла. Некоторые тихо писали прощальные записки. Родители крепче обнимали своих детей. Без объяснений люди всё понимали — самолёты не планируют так вечно. Самолёты без двигателей обычно не возвращаются. Тем не менее, экипаж работал. Причиной этого стало то, чего мало кто мог предвидеть. Ранее в тот же день произошло извержение индонезийского вулкана Галунггунг, в результате которого в атмосферу поднялось огромное облако вулканического пепла. Пепел был совершенно сухим — невидимым для метеорологического радара, который обнаруживает влагу. Облако было невидимым. Его нельзя было избежать. Самолет врезался прямо в него. Внутри двигателей сильный жар превратил мелкий пепел — по сути, крошечные фрагменты камней и стекла — в расплавленный материал. Он покрыл лопатки турбин, задушив двигатели, пока они не вышли из строя один за другим. Самолет продолжил снижение. 25 000 футов. 20 000 футов. 15 000 футов. Экипаж пытался перезапустить двигатель снова и снова. Приборы показывали, что всё должно работать. Реальность говорила об обратном. Внизу горы уже не казались далекими — они приближались. Затем, на высоте около 13 000 футов, условия изменились. Воздух стал холоднее. Внутри двигателей затвердевшее покрытие начало трескаться и отслаиваться. Еще одна попытка. Четвертый двигатель заглох… а затем снова заработал. Один за другим заработали остальные. Электропитание было восстановлено. Самолет снова летел. Но опасность не миновала. Когда они изменили курс на Джакарту и готовились к посадке в аэропорту Халим Перданакусума, Муди посмотрел вперед — и ничего не увидел. Пепел фактически выбил пескоструйным аппаратом окна кабины, сделав их непрозрачными. Это было похоже на попытку лететь, глядя сквозь матовое стекло. Нет горизонта. Нет взлетно-посадочной полосы. Нет четкого обзора земли. Полагаясь почти исключительно на приборы — и узкую полоску видимости через боковое окно — он направил самолет вниз. Шасси коснулись взлетно-посадочной полосы. Самолет остановился. Все 263 человека на борту выжили. Абсолютно все. После катастрофы авиация изменилась. Были разработаны системы мониторинга вулканической активности. Траектории полетов были скорректированы. Системы обнаружения улучшились. Небо стало безопаснее благодаря тому, что пережил этот экипаж, и тому, чему они научились. Когда капитана Муди позже спросили об этом опыте — о тишине, снижении, посадке — его ответ был прост: «У нас была работа, и мы ее выполнили». Никакой театральности. Никаких грандиозных историй. Просто пилот, который благополучно доставил свой самолет — и всех, кто был на борту, — домой, а затем вернулся к работе. Поэтому, когда все кажется непреодолимым — когда все, кажется, рушится одновременно, когда неопределенность сгущается, а путь впереди исчезает — вспомните ту ночь. Спокойствие — это не отсутствие страха. Это то, что вы выбираете делать, несмотря на него . ПУБЛИКАЦИЯ ИЗ ГРУППЫ Группа Клуб "Omnibus" . НА ФОТО запечатлен капитан Эрик Муди, пилот рейса 9 British Airways.

ПИСЬМО ИЗ ПИОНЕРСКОГО ЛАГЕРЯ. Дорогие мама и папа, Наш вожатый сказал нам написать своим родителям, если вы видели наводнение по телевизору и волнуетесь. Мы в порядке. Смыло только одну из наших палаток и 2 спальных мешка. К счастью, никто из нас не утонул, потому что когда это случилось, мы все были на горе и искали Ваську. Ах да, пожалуйста - позвоните маме Васьки и скажите ей, что он в порядке. Он не может писать из-за гипса. Мне удалось поездить в спасательном джипе. Это было клёво. Мы бы никогда его не нашли в темноте, если бы не молния. Вожатый Сергей разозлился на Ваську за то, что он пошёл в горы один, не сказав никому. Васька сказал, что говорил ему, но это было во время пожара, так что он, возможно, и не слышал его. А вы знаете, что если поджечь газ - то газовый баллон взорвётся? Мокрая древесина никак не загоралась - но одна из палаток сгорела. А также часть нашей одежды. Игорь будет прикольно выглядеть, пока у него снова не отрастут волосы. Мы вернёмся домой в субботу, если вожатый Сергей починит машину. Он не виноват в аварии. Тормоза работали нормально, когда мы уезжали. Вожатый Сергей сказал, что в такой старой машине обязательно будет что-то ломаться, может быть, поэтому её уже и не страхуют. Мы думаем - это клёвая машина. Ему всё равно, если мы её испачкаем, а если жарко - то иногда он разрешает нам ехать на передней решётке. Когда 10 человек в машине, то становится жарковато. Он разрешал нам кататься в прицепе, пока милиционер на шоссе не остановил нас и не поговорил с нами. Вожатый Сергей - клёвый парень. Не беспокойтесь, он - хороший водитель. На самом деле он учит Светку водить на горных дорогах, когда там нет машин. Всё, что мы там когда-либо видели, были грузовики, перевозящие брёвна. Сегодня утром все ребята прыгали со скал и плавали в озере. Вожатый Сергей не пустил меня, потому что я не умею плавать, а Васька боялся, что утонет из-за гипса, поэтому он разрешил нам взять каноэ и покататься по озеру. Было здорово. Под водой всё ещё можно видеть деревья от наводнения. Вожатый Сергей не такая заноза, как другие вожатые. Он даже не нудел по поводу спасательных жилетов. Ему приходится много времени проводить с машиной, поэтому мы стараемся не беспокоить его. Угадайте что? Мы все прошли курс по оказанию первой медицинской помощи. Когда Олег нырнул в озеро и порезал свою руку - мы видели, как действует жгут. Меня и Славика стошнило, но вожатый Сергей сказал, что, возможно, это только отравление от остатков курицы. Он сказал, что они также травились, когда ели в тюрьме. Я так рад, что он вышел и стал нашим вожатым. Он сказал, что узнал наверняка, как сделать жизнь лучше, пока отсиживался. Мы в порядке. Целую, Андрейка. . источник ИГОРЬ ГУБЕРМАН. ·

ГОРОД, КОТОРЫЙ ИСЧЕЗ ЗА 17 СЕКУНД. В ночь на 28 мая 1995 г. на Сахалине перестал существовать Нефтегорск. Небольшой северный город нефтяников жил обычной жизнью. Кто-то смотрел телевизор, кто-то принимал ванну, кто-то готовился к экзаменам, а молодежь танцевала на дискотеке под модный тогда хит «Eins, zwei, polizei». Через несколько минут половины этих людей уже не будет в живых. Землетрясение началось в 1:05 ночи. Магнитуда - 7,6. Первый удар длился всего 17 секунд. Этого хватило, чтобы город рухнул. Пятиэтажки складывались одна на другую, будто карточные домики. Бетонные плиты дробили людей во сне. Свет погас мгновенно. В темноте стояли крики, плач, треск бетона и страшный гул земли. Потом наступила тишина. А потом - стоны из-под завалов. Девятиклассница Инна Климова перед землетрясением сидела на кровати и учила билеты по русскому языку. Когда начался гул, она успела подумать: «Это как в Спитаке. Я сейчас умру». Очнулась девочка под плитами. С одной стороны её прижимал шкаф, с другой - кусок стены с плакатом группы Ace of Base. Где-то рядом под обломками лежала её мама. Они переговаривались в темноте, пока вокруг рушился город. А в местном ДК в это время заканчивалась дискотека. Работница клуба - все звали её тётя Галя - уже собиралась закрывать танцы. Недовольная молодежь просила включить еще одну песню. Она махнула рукой: «Ладно, последняя». Заиграла «Eins, zwei, polizei». Песня звучала около полутора минут. Потом погас свет. И потолок рухнул на детей. Людмила Иванкова вспоминала, что сестра схватила её за руку и сказала: «Пошли». Они успели сделать один шаг. Только один. Дальше - бетон, пыль, темнота и крики. Когда Людмила выбралась наружу, она побежала домой. Но дома уже не было. Вместо него - груда плит. Её отец погиб. 26-летний милиционер Андрей Глебов в ту ночь собирался принять ванну. Он уже разделся, когда заплакала маленькая дочь. Мужчина завернулся в полотенце, взял ребёнка на руки - и в этот момент дом начал падать. Позже он рассказывал, что так и не понял, как оказался на улице. Голый, весь в крови, с годовалой дочкой на руках, среди руин и облаков бетонной пыли. Вокруг стояли крики людей. Кто-то звал детей. Кто-то матерей. Кто-то просто кричал от ужаса. Многие сначала даже не понимали, что произошло. Люди думали, что это взрыв газа, конец света, война или наводнение. 24-летняя Светлана Паршина двое суток пролежала под плитами вместе с пятилетним сыном. Муж находился рядом, под другой частью завала. Некоторое время они переговаривались. А потом он сказал ей: «Прощай». И замолчал навсегда. Под завалами люди сходили с ума от жажды, пыли и страха. Матери обнимали детей в полной темноте. Кто-то экономил силы и переставал кричать. Кто-то стучал по трубам. Кто-то просто ждал смерти. Спасатели потом вспоминали страшный запах бетона, крови, газа и разлагающихся тел. В Нефтегорске погибло 2040 человек. Больше половины города. Некоторые семьи исчезли полностью. Под завалами находили детей, которые провели там по четыре дня без воды и еды. Спасатели впервые начали использовать «минуту тишины» - останавливали технику и вслушивались в тишину, пытаясь услышать голоса живых. Их находили. Но всё реже. К концу первой недели из-под плит доставали уже в основном мёртвых. Позже специалисты выяснят страшную правду: дома в Нефтегорске просто не были рассчитаны на такие толчки. Пятиэтажки строились по старым нормам и сложились внутрь, не оставляя людям шансов. Осенью 1995 г. Нефтегорск официально признали мёртвым городом. Его решили не восстанавливать. Руины засыпали песком. На месте улиц появилось кладбище. Сегодня там стоят мемориал и часовня. А бывшие жители каждый год приезжают туда, где когда-то были их дома, школы, двор, магазин, дискотека, детство и жизнь. Одна из выживших спустя годы сказала страшную фразу: «Город просто закопали». И наверное, это самое точное описание Нефтегорска. После Нефтегорска многие выжившие годами спали с документами в карманах и боялись заходить в ванную. . из группы Караван. Приднестровье .

Как особенная дочь Бондарчука живет и выглядит в 26 лет, почему её прятали 14 лет У Федора Бондарчука и его первой жены Светланы двое общих детей. Сын Сергей всегда был на виду — снимался, фотографировался с родителями, ходил на премьеры своего отца. А про дочь Варю долгие годы никто ничего не знал. О том, что у пары есть еще и девочка, общественности стало известно, только когда Варе было почти 14. Почему прятали? Потому что у Вари есть особенности развития, и родители долго не хотели выносить это на публику. Сейчас Варе 26 лет, и Федор Бондарчук неожиданно показал фото с дочерью. . «Вот он — мой муж» История Фёдора и Светланы похожа на старый советский фильм о любви. Они встретились в 1985 году в Загорске, который сейчас называется Сергиев Посад. Светлане Рудской было 16, Фёдору — 18. Он — дерзкий парень, который уже грезил режиссурой. Она — светловолосая красавица, училась в художественном училище. Сама Светлана позже вспоминала, как впервые увидела его и подумала: «Вот он — мой муж». Но в тот раз они почти не пообщались. Спусья год Фёдор попал в больницу, и одна из его одноклассниц пришла его навестить. С собой она привела и Светлану. С того момента всё и началось. Ни мама Фёдора, ни родители Светланы не были в восторге от этого романа. Ирина Скобцева, знаменитая актриса, считала, что её сыну нужна не такая девушка. А семья Светланы переживала, что она забросила учёбу из-за встреч с московским парнем. Тогда молодые решили действовать отчаянно. Собрали вещи и ушли из дома. Жили у друга Бондарчука — режиссёра Тиграна Кеосаяна. В 1991 году Светлана родила сына. Мальчика назвали Сергеем — в честь его знаменитого деда, Сергея Бондарчука. Рождение внука помогло наладить отношения с родными. Ирина Скобцева наконец сменила гнев на милость и приняла невестку. Фёдор и Светлана расписались и начали жить отдельно, в своём собственном доме. Всё шло к тому, что их ждёт долгая и счастливая жизнь, но в дело вмешалась судьба. Таинственная дочь 5 мая 1999 года у Фёдора и Светланы родилась дочка. Её назвали Варварой. Девочка появилась на свет слишком рано, совсем крошечной, с очень маленьким весом. Когда она немного подросла и начала ходить, но быстро разучилась. Врачи сказали страшное слово — ДЦП. А позже добавили: у неё ещё и признаки аутизма. Для семьи, где каждый шаг на виду у всей страны, это оказалось личной катастрофой. И они решили переживать её вдали от лишних глаз. Ни друзья, ни коллеги, ни журналисты не знали о рождении Вари. Позже Светлана объяснила, почему они так поступили. Дело не в том, чтобы спрятать «не такого» ребёнка от чужих глаз. Они хотели уберечь Варю от жестокого мира, от лишних расспросов, от сочувственных взглядов и жалости, которая, как считает Светлана, только калечит. Так прошло 13 лет. Только в 2012 году Светлана впервые рассказала правду в откровенном разговоре с Ксенией Собчак. К тому моменту Варе уже было почти 14. Старшему сыну Сергею пришлось особенно несладко. Он очень хотел младшего брата или сестру. Представлял, как они будут бегать, играть, гулять вместе. Только спустя много лет, в 2026 году, Сергей решился рассказать, что творилось у него внутри, когда он понял, что с Варей что-то не так. По его воспоминаниям, сестры не было дома почти 7 месяцев. Потом её привезли. Он тогда был ещё маленьким и не сразу осознал. Сначала думал: ну ребёнок как ребёнок — плачет, ест, улыбается. Но со временем сам заметил странности. Взгляд какой-то пустой, не сосредоточенный. Позже к Сергею пришло полное понимание, что сестру нельзя вылечить. Он вспоминает, как по ночам ревел в подушку. Сергей назвал это большой травмой для всей семьи. Варвара Бондарчук сейчас Варваре Бондарчук 26 лет. Живет в подмосковных Раздорах, в доме отца. Родители развелись больше 10 лет назад, но дочь они всё равно воспитывают вместе. Дома девушку называют ангелом. Говорят, у нее удивительно добрая душа и феноменальная память. Фёдор Бондарчук рассказывал, как Варя читает наизусть целые страницы книг и обожает стихи. Любимые цветы — пионы. Девушка пользуется инвалидной коляской. Операции, сделанные в раннем детстве, к сожалению, не принесли желаемого результата. По мнению отца, это тяжёлое испытание только укрепило их семью и заставило по-новому взглянуть на многие вещи. Фёдор поправляет тех, кто говорит, что Варя постоянно живёт за рубежом: она ездила туда только на медицинские процедуры, а восстанавливалась всегда дома, в России, где и находится сейчас, под присмотром папы, нянь и сиделок. В прошлом году Светлана откровенно ответила на вопрос, почему она не делает жизнь дочери публичной. Она сказала, что такой выбор — это их с Фёдором прерогатива. Свою нерастраченную материнскую любовь и горечь от Вариной болезни Светлана вложила в помощь другим. Уже 15 лет она возглавляет фонд Action. Ежегодно организация собирает около миллиона долларов для детей. Сама Светлана говорит, что счастье — быть частью этого дела. И если называть её главное занятие в жизни, то это именно Action. У Фёдора и Сергея тоже есть свой благотворительный проект. Их семейный фонд помогает семьям, где растут дети с тяжёлыми нарушениями развития. Сам режиссёр признаётся, что дочь вдохновляет его на эту работу. В феврале этого года Фёдор выложил в сеть снимок. На нём Варвара в инвалидной коляске, рядом с ней отец, брат Сергей и его дочки Вера с Маргаритой. Фотографию сделали для рекламы семейного благотворительного фонда Бондарчуков . Источник: kulturologia.ru/blogs/210526/68397/

ИСТОРИЯ ОДНОЙ КАРТИНЫ «Не взяли на рыбалку» ХУДОЖНИК Олег Попович. О.В.Попович в своих работах показывал реальные бытовые сюжеты. Картина «Не взяли на рыбалку» отображает обстановку жизни того времени. Скромное жилище, с обсыпанной штукатуркой и деревянной дверью. Дом обнесен забором, сделанным из веток. Куры бегают по двору, а одежда сохнет на заборе. Живописец очень точно передал бытовую ситуацию, скромные одежды и босые ноги мальчика создают впечатления нужды и недостатка. Главному герою полотна около четырех лет. Мальчик очень расстроен и надул губы, он может расплакаться от обиды. Хотя герой проявляет мужской характер и держится, он отвернулся, чтоб никто не видел его слез. Старшие братья пошли на рыбалку, а его не взяли, но ведь он так готовился, взял ведерко. Возможно, в ведерке лежит приманка для рыб, которую он приготовил заранее и теперь хитрый петух хочет поживиться, но мальчик не замечает и это. Маленькая сестренка смотрит на героя и сочувствует ему, на ее лице сопереживание. Братья направляются к реке, один брат обернулся и видимо переживает, что так все получилось. Весло в руках старшего брата говорит о том, что рыбалка будет серьезной и на воде, возможно из-за этого маленького мальчика не взяли на речку, ведь это опасно. Несмотря на трагичность ситуации, картина приятная и не угнетает. Трагедия ребенка кажется наивно милой и даже смешной, ведь на самом деле ситуация не трагичная, но для ребенка эта обида кажется масштабной. Художник очень точно передал настроение деревенской жизни, быта обычной деревенской семьи. В современной жизни компьютерных технологий такое безумное желание пойти на рыбалку сложно понять детям. Увлечение деревенских мальчишек основаны на обыденных радостях, жизнь кажется простой и понятной, а бытовые трудности совершенно не мешают развлечениям обычных деревенских мальчишек. . ИНЕТ.

После 20 лет брака бросил жену с 3 детьми и тайно отправился под венец с другой: Как выглядит новая любовь Ильи Носкова. Он прославился первой же своей ролью в кино, и после ещё долгие годы зрители ассоциировали Илью Носкова с его героем Эрастом Фандориным из «Азазели». С момента кинодебюта актёра прошло уже больше 20 лет, а количество сыгранных актёром ролей уже перевалило за 80. Он успел зарекомендовать себя как профессионала высокого уровня, а ещё его всегда считали примерным семьянином. Но Илья Носков и тут смог удивить: он не только развёлся так, что об этом не знали даже его коллеги, но ещё и женился во второй раз. . Талантливый авантюрист Если бы Илья Носков родился в XIX веке, его непременно назвали бы молодым повесой, потому что в детстве и юности он был активен, непоседлив и весьма изобретателен в плане придумывания и воплощения в жизнь всякого рода шалостей. Впрочем, класса до седьмого он был старательным учеником, а потом вдруг обнаружил в себе талант артиста разговорного жанра и стал часто выступать на мероприятиях с юмористическими монологами. А со временем он стал инициатором импровизированных театрализованных представлений. И всё бы ничего, но он и его приятели являлись на уроки в каких-то невероятных нарядах, после чего, вполне ожидаемо, в классе воцарялся полный беспорядок. Не способствовали продуктивным занятиям и песни, которые Илья Носков вместе с товарищами мог затянуть, к примеру, на физике. Помимо обычной школы, он учился ещё и в музыкальной по классу фортепиано и занимался народными танцами. Правда, в то далёкое время он ещё даже не догадывался о том, что всё это ему пригодится в будущей профессии. В 15 лет он из родной украинской Новой Каховки отправился на каникулы в Питер и влюбился в этот город с первого взгляда и на всю жизнь. Его старший брат Андрей в то время уже был студентом ЛГИТМиКа, и Илья, впитав в себя очарование Северной столицы, надышавшись ароматом старинных улочек и парков, впечатлившись застывшей в камне историей, стал искать способ остаться в этом городе. И не нашёл ничего лучшего, как отправиться на прослушивания в тот же ЛГИТМиК. Ему было всего 15, у него не было даже паспорта, не говоря уже об аттестате, но он блестяще справился с творческими этапами поступления. Но потом нужно было принести документы, которых у Ильи Носкова просто не было. Приёмная комиссия негодовала, его называли авантюристом, но авантюристом талантливым. Видимо, только это и спасло подростка от позорного изгнания. В результате его оставили вольнослушателем на год с условием, что за этот год он окончит школу и избавится от своего украинского акцента. Он выполнил оба условия и спустя год стал студентом второго курса в мастерской Андрея Андреева. После окончания института его, единственного выпускника ЛГИТМиКа за предыдущие семь лет, приняли в труппу Александринского театра. Правда, играть ему довелось поначалу роли бессловесные, а первым текстом, который он произнёс на профессиональной сцене, было: «Готово-с!» Довольствоваться таким положением вещей он не стал и поставил моноспектакль «Ветеръ», в котором показал всё, на что был способен. Он объединил в этой постановке творчество двух своих любимых поэтов — Пушкина и Блока, перелопатил массу документов, перечитал дневники и справился со сложнейшей задачей — в одиночку удержать внимание зрителя. Примерно в то же время он сыграл и свою первую кинороль — Эраста Фандорина в «Азазели» — и прославился на всю страну. Естественно, предложения от режиссёров посыпались на него, как из рога изобилия, но молодой актёр не соглашался на все роли подряд, он был очень избирателен и снимался только в тех проектах, которые были ему интересны и при этом не были откровенной «чернухой». Сегодня в фильмографии Ильи Носкова множество ярких разноплановых работ в кино, в том числе и роль Романа Широкова в «Женском докторе». К слову, вместе с дебютом в кино произошли изменения и в личной жизни актёра. . Примерный семьянин В начале 2000-х Илья Носков, снимавшийся в то время в «Московской саге», вместе с приятелями зашёл в одну из кафешек, где, помимо всего прочего, можно было ещё и поиграть в бильярд. И его внимание почти мгновенно сместилось с бильярда на сидевшую в кафе в компании друзей девушку. Актёра тогда уже узнавали на улицах, но незнакомка не проявляла никакого особенного интереса к его персоне. Илья весь вечер не мог оторвать от неё взгляда, но только когда она уже собралась уходить, испугался, что больше никогда её не увидит, и решился к ней подойти. Он очень смущался, когда вручал девушке свою визитку с номером телефона, но именно этим и покорил Полину Васильеву. Девушка в то время училась в Академии государственной службы, а параллельно подрабатывала менеджером по персоналу в компьютерной фирме. Несмотря на занятость, она позвонила ему уже на следующий день, потом пришла по приглашению актёра на спектакль с его участием, и начался их роман. Илья Носков покорил Полину своим серьёзным отношением к жизни и стремлением создать крепкую дружную семью. В 2004 году, через три года после первой встречи, актёр назвал возлюбленную своей женой, причём они не только расписались, но и обвенчались в церкви. Он мечтал о детях, и ещё до того, как жена забеременела, он вместе с ней ходил на курсы подготовки к родительству и был невероятно счастлив, когда жена сообщила ему о беременности. Илья Носков убедил жену в том, что рожать лучше дома, они тщательно подготовились к этому событию, пригласили профессиональную акушерку, а пуповину новорождённой Софии он перерезал собственноручно. Малышка родилась в 2006 году, за ней в 2011 году появился на свет Савва, и история повторилась: сына актёр принимал вместе с акушеркой и снова сам перерезал пуповину. А вот с младшим Александром, родившимся в 2017 году, супруги решили не рисковать и отправились в роддом, где работали друзья актёра. Но Илья Носков не отходил от жены и помогал ей как мог. Он всегда говорил о том, что семья и дети — это самое важное, что есть у него в жизни. Актёра считали крепким семьянином, жена постоянно появлялась с ним вместе на премьерах фильмов с участием мужа и на светских мероприятиях. Но в 2025 году он вышел на красную дорожку вместе с другой женщиной. . Новая любовь Осенью 2025 года Илья Носков пришёл на премьеру фильма «Семейное счастье» в компании очаровательной блондинки. А когда журналисты, привыкшие видеть Носкова на мероприятиях с Полиной Васильевой, поинтересовались, кем является его спутница, оказалось, что это его жена Виктория. Актёр успел не только тайно развестись, но ещё и жениться во второй раз. Много говорить об этом он не стал, сообщил лишь, что в жизни каждого человека рано или поздно случаются перемены, и в его случае всё быстро изменилось. Лишь спустя время, уже во время Московского кинофестиваля, он решил приоткрыть завесу тайны и всё же немного рассказал о своей второй жене. Виктория Плоп на 19 лет младше своего избранника, она актриса, и, по словам Ильи Носкова, девушка преподаёт движение, прекрасно владеет своим телом, умеет совершать разные трюки, знает о теле всё и в этом плане значительно превосходит его самого. Детали их знакомства и историю отношений актёр предпочитает не озвучивать. Не стал говорить он и о том, как пережили дети развод родителей и нашли ли они общий язык с новой избранницей отца. Но зато он не стал скрывать, что со второй женой они уже задумываются о наследниках, и он будет счастлив снова стать отцом и принять роды у молодой жены. Всего несколько лет назад Илья Носков возглавлял рейтинги актёров, которые сумели сохранить свои семьи с молодости и имели репутацию однолюбов, но теперь он начал свою жизнь с чистого листа. . Источник: kulturologia.ru/blogs/130526/68562/