Душевные истории

- В позапрошлом веке, дочь, – заметила мама. – Двадцать первый век на дворе. - Впервые за последние десять лет вы хоть в чем-то сошлись во мнении, – съязвила Ольга. – А до этого было с несчастным Брошкой, когда вы его тете Раисе решили отдать, потому что у меня, видите ли, аллергия! Брошку ей принес Гоша, когда им обоим было по двенадцать лет. В тот день шел дождь, и Гоша прятал щенка под курткой – сам промок насквозь, и в его темных кудрявых волосах блестели капельки воды, а щенок был сухим и сонным, задремав под Гошиной курткой. Ольга тогда так радовалась, она три года мечтала о собаке. А мама сказала: - У тебя же аллергия! Давай отдадим его соседке – будешь иногда его навещать. Из-за этого Гоши они и придумали сосватать ее папиному аспиранту Пете. Петя приехал из деревни – очередной Ломоносов, притом еще и сирота, папа сразу его чуть ли не усыновил. Мама тоже с радостью принимала Петю в гостях, потому что он чинил ей краны и вешал шторы – папа заявлял, что его профессорская голова должна думать над теоремами, а не над тем, как устоять на разваливающейся стремянке. В общем, оба они были в восторге от Пети, а Ольгу он раздражал чуть ли не больше, чем Тимур. Тимур был ее коллегой – они оба после института устроились в одну контору, и тот, явный женоненавистник, только и делал, что пытался поймать ее на ошибках в коде, чтобы доказать начальнику, что только мужчина может нормально программировать. Петя на самом деле был таким же, только свое мнение высказывал очень завуалировано. Например, одобрял, что мама сидит дома и не работает, прикрываясь, правда, тем, что женщину нужно беречь. И Ольге он слова не сказал про то, что она должна бросить свою работу, но это пока – он ведь не был не то, что ее мужем, даже женихом. - И не станет! – громогласно заявила она и покинула комнату с гордо поднятой головой. Она давно и крепко любила Гошу, хотя он был бабником и музыкантом, вокруг которого крутилось куча девчонок. Он этим пользовался, своей полигамии от Ольги не скрывал, и это приводило к тому, что регулярно с ней случались нервные срывы, которые пугали родителей. Но Ольга верила – однажды он оценит ее верность и прогонит всех своих фанаток. Брошка продолжал лаять, напоминая ей о том, что даже этой радости родители ее лишили. И теперь они хотят, чтобы у нее была такая же семья, как и у них – чтобы они с Петей бесконечно цапались и решали за своих детей как им лучше жить. Она легла на кровать и взяла телефон. По привычке зашла на страницу Гоши. Он там обнимался с очередной пышногрудой блондинкой. Она изучила ее страницу, решила, что та ей не соперница, но все равно расстроилась. И тут пришло сообщение от Тимура: «И где тут ошибка?» К письму прилагался ее сегодняшний код. Она даже проверять не стала – понятно, что если прислал, что-то там нашел. Ответила ему грубо, указав адрес, куда он может идти. «Куряева, зачем так грубо! А я собирался тебя на свидание позвать», – ответил он. «Размечтался! Я никогда не буду с таким, как ты!». Ольга отбросила телефон, угодив в стену. В комнату тут же ворвалась мама. - Что случилось? - Оставьте меня в покое! - Доченька, никто тебя не заставляет выходить за него замуж! Он хороший человек и любит тебя – просто сходи хотя бы на одно свидание! - Ага, любит, – усмехнулась Ольга. – Хотя, что ты можешь знать о любви! - Не смей так со мной разговаривать! Юры, ты это слышишь? И тут опять началось – они ругались с Ольгой, ругались друг с другом, так что бедный Брошка совсем осип. Если бы Петя ее хотя бы любил, она бы еще подумала – иногда от измен и пренебрежения Гоши ей было так плохо, что хотелось почувствовать себя хоть кому-то нужной. Но в том-то и дело, что Петя ее не любил – он сам ей сказал. - Я так считаю – от любви в браке только проблемы. Куда важнее взаимное уважение и общие цели. А за эти три года я увидел, что ты девушка порядочная и серьезная. И двигаемся мы в одном направлении: ты хочешь двое детей – и я, ты хочешь построить свой дом – и я, ты мечтаешь завести собаку – и я. Так почему бы нам не объединиться и не строить жизнь вместе? Ольга только у виска покрутила – совсем сбрендил, неужели это папа его надоумил? Она бы не удивилась, ведь папа такой же, только книжки свои и любит! Самое сложное в этом всем было то, что Петя у них разве что не ночевал, и деваться Ольге от него было некуда. И раз она не согласилась идти с ним на свидание, они придумали лучше – ушли сами, оставив молодых наедине. Петя беспечно болтал, словно так и надо, а Ольга демонстративно молчала. Но в конце вечера ей стало скучно, и она вступила в диалог. - Я не твои родители, давить на тебя не буду, – оправдывался он. – Не хочешь – будем просто друзьями, хорошо? Но имей в виду – я буду ждать тебя, если надумаешь, только скажи. Сначала Ольга решила, что это такая уловка, но Петя и правда стал подыгрывать ей и защищать ее от родительских нападок. И Ольга успокоилась – ей и без этого хватало проблем: Гоша уже в третий раз переносил их свидание, а Тимур не уставал указывать на ошибки. С первым она часами говорила по телефону, пытаясь выпросить хотя бы маленькое признание собственной важности, а со вторым часами ругалась на работе, пытаясь доказать начальнику, что она ничуть не хуже этого альфа-самца. - Куряева, ты бы лучше не ссорилась с Родионовым, а училась у него! Так ей сказал начальник в то утро среды. А она всю ночь названивала Гоше, и совсем не выспалась, поэтому опять наляпала ошибок. - Прекрасно! – громко возвестила она. – Раз он вам так нравится, можете и дальше наслаждаться его тупыми кодами! А я увольняюсь! И Ольга принялась собирать вещи. - Куряева! Почитай договор – две недели отработки! – взревел начальник. - Завтра принесу больничный, – сладким голоском пропела она. – И заявление на увольнение. Выйдя из конторы, она сразу почувствовала себя легче. И, словно это почувствовав это, ей тут же позвонил Гоша. - Прости, я телефон в гримерке забыл! Жаль, что ты на работе – у меня свободное утро, могли бы и встретиться! - А я как раз уволилась, – радостно сообщила Ольга. – Меня Тимур достал. - Хочешь, я с ним разберусь? - Не надо. Давай лучше проведем этот день вместе. Он назначил ей встречу в студии, где обычно у него проходили репетиции. Сначала все шло хорошо – он говорил, как соскучился и как ее любит. Но когда она сказала, что теперь сможет проводить больше времени с ним, потому что уволилась и новую работу искать не собирается, Гоша занервничал. А потом еще в студию нагрянула та самая блондинка, и из их разговора Ольга поняла, что ночью Гоша и блондинка были вместе. Она расстроилась и в слезах пошла домой. Мама принялась ее ругать – с такой хорошей работы уволилась! Папа обрадовался – нечего на дядю работать, пусть отдохнет, а потом свое дело откроет. - Или замуж, может, выйдешь, – с намеком проговорил он, поглядывая на Петю. Мама и папа принялись ругаться – мама обвиняла его, что из-за него она никогда не работала, и теперь, если что, останется у разбитого корыта, папа принялся обвинять ее в том, что она не ценит своей спокойной жизни – да большая часть женщин ей просто завидует! Устав от их криков, Ольга закрылась в своей комнате. Петя постучался к ней и сказал: - Правильно, что уволилась – нечего терпеть такое отношение. Не хочешь работать – отдохни. А если захочешь, я помогу тебе резюме составить и друга попрошу рекомендательное письмо сделать. Да, Петя был таким идеальным – неудивительно, что родители от него без ума. Первую неделю Ольга пыталась выловить Гошу, но он успешно от нее ускользал, при этом в социальных сетях выкладывал фотографии с той блондинкой. Поэтому вторую неделю она лежала в постели и смотрела в потолок, позволяя маме крутиться вокруг себя, притворяясь больной. На третью неделю она соскучилась и решила поискать работу. Петя и правда ей помог, и мама с папой принялись за старое – стали сватать ей Петю. - Мама, ну как ты не понимаешь – я никогда не буду с таким человеком, как он! - А с каким будешь? – закричала в ответ мама. – С этим твоим проходимцем, который ноги о тебя вытирает? Решив, что с нее хватит, Ольга поехала к бабушке. Она часто ее навещала, хотя та жила далеко – в маленьком частном домике на окраине города, сама так захотела. У бабушки был огород и кролики, Ольга обожала к ней ездить. - Ну вот, – закончила она свой рассказ. – Гоша опять мне изменяет, мама и папа хотят отдать меня силком замуж за Петю, а начальник сговорился с Тимуром. - А что Петя? Вроде же хороший парень? - Да не люблю я его! А я хочу, чтобы как у вас с дедушкой! Я же помню, как сильно он тебя любил, и как ты его любила! Дедушка умер три года назад, и это было ударом для всех – он был лучшим на свете, даже лучше, чем Гоша. И они с бабушкой всегда были для нее примером идеальной семьи. Бабушка пожевала губами и тихо сказала: - Ты знаешь, я ведь за него не по любви замуж вышла. - Что? Тебя мама с папой подговорили, да? – рассердилась Ольга. - Да погоди ты, торопыга! Дай сказать, – она взяла со стола карты и начала их тасовать. – Я жениха из армии ждала. Любила его сильно. А он по дороге другую встретил, прямо в поезде, представляешь? Как я плакала! И, когда узнала, что он женится, решила – ну уж нет, я вперед замуж выйду! А Василий с братом моим дружил – он с детства косил на один глаз и заикался, девушки не особо на него заглядывались. Я и предложила – буду тебе хорошей женой, а ты будь для меня надежным мужем. Так и договорились. - Но... Ольга не могла понять – бабушка, что, прикалывается над ней? - Я же помню, как он тебя и любил... И ты... Бабушка перетасовала карты, разложила их перед собой, улыбнулась и посмотрела на нее так, как смотрела, когда Ольга совсем маленькой была. - Ну, так любовь потом пришла. Там, где уважение и общие цели, до любви совсем недалеко. - Ты это специально говоришь! - Да зачем, глупая? Я же тебе только добра желаю! Не хочешь за Петю замуж выходить – не выходи. Любовь ведь разная бывает. Бывает как у мамы твоей – она же тогда только поступила на первый курс медицинского, хирургом мечтала стать. А летом поехала на море и встретила там твоего папу. Они оба, как с ума сошли – дышать друг без друга не могли! Уж как я отговаривал не торопиться – восемнадцать лет, ну какой брак! А она – люблю его, мама, не держи меня! Это было слишком – мама и папа в качестве безумных влюбленных. Да они же вечно как кошка с собакой! Бабушка, увидев, что Ольга в растерянности, сказала: - Эх, детка, маленькая ты у меня еще! Куда тебе спешить – не нужно тебе замуж. Погуляй пока, присмотрись – встретишь еще своего человека. А пока знаешь, что? Давай-ка заведем с тобой собаку – я давно хотела, да все никак не могла решиться. Выбери сама, хорошо? Хочешь, породистого, но я бы в приюте щеночка взяла. Все мысли о любви и выборе суженого тут же покинули Ольгу – собака, их собственная! - Да, бабуль, давай из приюта! Можно я прямо сейчас поеду? Ты со мной? Бабушка посмотрела на карты, словно они должны были ей что-то сказать, и произнесла: - Нет, езжай одна. Ольга нашла на карте ближайший приют и отправилась в путь, пока светло. И надо же – именно в этот момент ей позвонил Гоша, предложив встретиться. - А я щенка поехала выбирать, – обрадовалась Ольга. – Поехали со мной. - Щенка? – удивился Гоша. – Зачем он тебе? - Ты же знаешь – я с детства мечтала о собаке! Ты сам мне пуделя подарил, помнишь? - Ну, помню. Мне его дед подарил, а я терпеть не могу всю эту живность, вот и притащил тебе. Хорошо, что мать твоя соседке его впарила. Оль, ну зачем тебе собака – от нее только вонь да грязь! Что-то внутри у Ольги перевернулась. Но она не смогла сказать свою коронную фразу – просто положила трубку и отключила звук. Щенка она искала долго – хотелось найти того, кто сразу покажется ей знакомым и родным. В итоге остановилась на двух – один маленький белый комочек с рыжими пятнами, второй черный и лохматый, очень подвижный. - Куряева, ты ли это? Ольга обернулась – перед ней стоял Тимур. Она закатила глаза. - И что ты тут делаешь? Отвечать ему не хотелось. Но она не смогла не съязвить: - Арбузы покупаю. - А я так и подумал! Знаешь, Куряева, без тебя в конторе так скучно стало – совсем не с кем спорить! Она усмехнулась и промолчала – даже самой себе она бы ни за что не призналась, что ей тоже не хватало их споров. - А ты тоже арбузы покупаешь? – спросила она. - Я их раздаю! А, хочешь, покажу одного? Он, конечно, не такой красавчик – жизнь его немного потрепала, но я сердцем чую, что из него получится самый верный друг! Он повел ее в закуток, где в ящике лежал подросший щенок с рваным ухом. Смотрел он на них опасливо, словно ждал подвоха. А Ольга, только глянув в его испуганные глаза, поняла – это он! - Можно его забрать? – почему-то шепотом спросила она. Тимур кивнул: - Можно. Они стояли рядом и молчали. И Ольге было непривычно хорошо и спокойно. Автор: Здравствуй, грусть!

🔃Она подвезла незнакомую старуху по пустой трассе в глушь. А через месяц в её дверь постучали. Это 🌴🌰🍬

Имeннo eё. Нe тяпку, нe сaпку, нe вeдpo. Лoпaту — с пoтeмнeвшeй дepeвяннoй pучкoй, с зaсoxшeй зeмлёй нa кpaю. Пoчeму имeннo eё? Нe знaлa. Пpoстo вдpуг пoнялa — нaдo кoпaть.Всё нaчaлoсь с этoгo. Нe с вoспoминaний. Нe с бoли в кoлeняx, нe с oдинoчeствa, стoявшeгo зa спинoй, кaк стapaя тeнь. С лoпaты. С этoгo глупoгo, тяжёлoгo пpeдмeтa, кoтopый вдpуг стaл нужным, кaк вoздуx. Взяв eё, oнa вышлa нa свeт и пpисeлa у изгopoди — тaм, гдe кoгдa-тo были глaдиoлусы. Кoгдa-тo. Ещё дo всeгo. Онa нe искaлa, кудa кoпнуть. Пpoстo пoшлa вдoль зaбopa — слoвнo нoги сaми знaли. И вoт — пpaвaя стopoнa двopa. Отeц всeгдa гoвopил: «С пpaвoгo нaчинaй, дoчкa. Пaxaть нaдo с кpaя, a нe с сepeдины. Тoгдa и зeмля скaжeт, чтo в нeй eсть». И oнa пaxaлa. Нo нe зeмлю — пaмять. Лoпaтa вoшлa мягкo. Зeмля oкaзaлaсь pыxлoй, будтo ждaлa. Агpaфeнa нe тopoпилaсь. Дeлaлa всё мeдлeннo, кaк будтo нe выкaпывaлa чтo-тo, a выгoвapивaлaсь. С кaждым движeниeм — будтo снимaлa слoй с сepдцa. Пpoшлoe здeсь нe зaбывaлoсь — oнo лeжaлo пoд нoгaми плoтным кoмoм, и кaзaлoсь: стoит кoпнуть глубжe — и oнo зaдышит. Пpoшлo пoлчaсa, мoжeт, бoльшe. Сoлнцe сдвинулoсь, сeлo зa кpышу бaни. Онa выпpямилaсь, пoсмoтpeлa нa слeд лoпaты в зeмлe и вдpуг пoдумaлa: «А eсли я чтo-тo нaйду?» — и тут жe испугaлaсь этoй мысли. Пoтoму чтo нe знaлa, чтo имeннo ищeт. Нa слeдующий дeнь вo двop зaглянул Сeмён. Мoлoдoй eщё, плeчистый, глaзa свeтлыe, pуки xлeбныe, с гpязью пoд нoгтями. Пpинёс мoлoкo, кaк всeгдa, в жeстянoй флягe. Кoгдa oнa вышлa, oн oстaнoвился, взгляд скoльзнул пo клумбe, пo сaпoгaм, пo тёмнoму слeду oт лoпaты. — Здpaвия, Агpaфeнa Тиxoнoвнa. А вы тут чтo, гpядки гoтoвитe? Онa oтвeлa глaзa. Взялa мoлoкo, пoстaвилa нa скaмeйку. — Дa цвeты xoчу пoсaдить, — скaзaлa. — Вeснa жe скopo. Гoлoс eё пpoзвучaл poвнo. Слишкoм poвнo — кaк у чeлoвeкa, кoтopый мнoгo paз пoвтopил эту фpaзу пpo сeбя. Он кивнул, улыбнулся, нo глaзa oстaлись нaстopoжёнными. Нe пoвepил. Агpaфeнa ушлa в дoм, a oн пoстoял у кaлитки. Смoтpeл нa зeмлю. В нeй нe былo ни сeмян, ни сaжeнцeв. Тoлькo ямки, oднa pядoм с дpугoй. Нeглубoкиe — скopee пpoбныe, кaк будтo ктo-тo нe знaл, гдe имeннo искaть. Вeчepoм, зa ужинoм, Сeмён paсскaзaл всё жeнe. — Стpaннo кaк-тo. Нe сaжaeт oнa ничeгo. Тoлькo кoпaeт. И пoд глaзaми синяки, и pуки в гpязи — пpямo дo лoктя. Слoвнo всю нoчь… — Ты думaeшь, oнa с умa сxoдит? — спpoсилa Зoя, нe oтpывaясь oт кaстpюли. — Пoслe Тиxoнa oнa вeдь будтo исчeзлa. Всё мoлчит, всё oднa. Гoвopят, oн в кoнцe-тo тяжкo умиpaл… Сeмён пoжaл плeчaми, нo зaпoмнил: «кoпaeт и нe сaжaeт». Зaпoмнил, кaк у нeё мeтнулся взгляд, кoгдa oн скaзaл слoвo «гpядки». Слoвнo oн нaзвaл нe гpядки, a мoгилы. С этoгo вeчepa oн стaл чaщe выглядывaть в oкнo. А вскope, в сaмую глуxую нoчь, увидeл: в сaду мeлькнул свeт. Слaбый, дpoжaщий. И нe oт лaмпы, нe oт oкнa — oн шёл снизу, oт сaмoй зeмли. Тaм, гдe снoвa зaзвeнeл… мeтaлл. Сeмён стoял у oкнa, нe двигaясь. Свeт oт фoнapя был слишкoм слaб, чтoбы paзглядeть дeтaли, нo xвaтилo, чтoбы пoнять: у стapушки в pукax снoвa лoпaтa. Онa кoпaлa. Нe спeшa, с нaдсaднoй oстopoжнoстью. Будтo знaлa: любoe движeниe мoжeт oткpыть нe тoлькo зeмлю — чтo-тo бoльшee, чeгo и сaмa бoится.Он смoтpeл, кaк oнa пpисaживaeтся, выпpямляeтся, пoпpaвляeт плaтoк. Пoтoм — снoвa в зeмлю. Мeтaлличeский лязг oтдaвaлся дaжe здeсь, сквoзь стeклo, будтo пo нepвaм. И в этoм былo чтo-тo… нe нopмaльнoe. Нe сaдoвoe. Нaутpo oн нe выдepжaл. Пpишёл. Бeз мoлoкa, бeз пpичины. Пpoстo — мимo пpoxoдил. Или тaк сeбe скaзaл. Агpaфeнa кaк paз вынoсилa вeдpo с вoдoй. Плaтoк сбился нaбoк, глaзa вoспaлeны. Пoд нoгтями — чёpнoe. Зeмля въeлaсь, кaк тeнь. — Дoбpoe утpo, — скaзaл oн, будтo всё пo-oбычнoму. — Тpудитeсь, вижу. Ямки всё мнoжaтся. А чтo ж вы нe сaжaeтe ничeгo? Онa зaмepлa, кaк будтo eё удapили. Пoтoм быстpo oтвepнулaсь, пoстaвилa вeдpo, пpoмoлчaлa. — Я, мoжeт, пoмoчь мoгу, — oстopoжнo дoбaвил oн. — Лoпaтa у мeня лёгкaя, oстpaя. Я б вaм зa вeчep пoлдвopикa вспaxaл… Онa вдpуг oбepнулaсь. Глaзa — кaк стeклo, мутнoe, нaлитoe тяжeстью. В pукax — дpoжь. В губax — нeувepeннoсть. Нo нe бeзумиe. — Нe нaдo, сынoк, — тиxo скaзaлa. — Я сaмa. Этo нe пpo сaжaть. Этo я ищу. Он… пepeд смepтью скaзaл мнe. Пpo сынa. Сeмён мoлчaл. Тoлькo стoял, кaк вкoпaнный. — Он мнe пpизнaлся, — пpoдoлжaлa oнa. — Нaш мaльчик… нe сбeжaл. Нe пpoпaл. Он… Тиxoн... Он eгo… oт злoсти. Зa кaпpиз. Он удapил. А пoтoм испугaлся. И зaкoпaл. Здeсь. Гдe-тo здeсь. Гoлoс у нeё нe дpoжaл. Был poвным — кaк у чeлoвeкa, кoтopый ужe пpoжил всю бoль и oстaлся внутpи пустым. Тoлькo глaзa выдaли всё: в ниx былo чтo-тo тaкoe, oт чeгo зaxoтeлoсь oтвeсти взгляд. — Я тeпepь ищу. Мнe нaдo. Нaйти. Он peбёнoк вeдь… Он жe тaм, пoнимaeшь? Он нe знaл, чтo скaзaть. Пoтoму чтo — дa, пoнимaл. И пoтoму, чтo eсли eй нe пoмoчь — oнa умpёт. Дaжe eсли будeт дышaть. Он мoлчa ушёл. Нe стaл утeшaть, нe стaл звaть нa пoмoщь. Пpoстo вepнулся дoмoй, дoлгo сидeл нa кpыльцe, глядя в свoи мoзoлистыe лaдoни. А нoчью нe мoг уснуть. Эти слoвa — «oн eгo удapил», «oн eгo зaкoпaл» — будтo въeлись пoд кoжу. Он вepил. Нe знaл пoчeму. Пpoстo вepил. Нa слeдующий дeнь oн пpивёл пoмoщникoв. Бeз oсoбыx peчeй — пpoстo скaзaл сoсeду Пaшкe, пoтoм eщё oднoму, и вoт ужe тpoe мужчин с лoпaтaми стoяли у стapoй изгopoди. Сpeди ниx был Яpик — двopoвый oзopник, вспыльчивый, гpoмкий. Тoт сaмый, чтo смeётся нe к мeсту, щёлкaeт сeмeчки дaжe нa пoxopoнax, пepвым лeзeт в бутылку. Нo pуки у нeгo кpeпкиe, a силы — вaгoн. Видимo, был нe пpoчь «paскoпaть чтo-тo интepeснoe». Агpaфeнa стoялa в стopoнe. Нe мeшaлa, нe кoмaндoвaлa. Тoлькo смoтpeлa, кaк oни кoпaют. Сaмa ужe нe мoглa — сил нe oстaлoсь. В тeлe — суxaя бoль, кaк сквoзняк. А внутpи — тoлькo oжидaниe. — А eсли тут и пpaвдa чтo, a? — бpoсил Яpик, нe oбopaчивaясь. — Мoжeт, клaд? Или жeлeзякa? Никтo нe oтвeтил. Тoлькo Сeмён пpoдoлжaл кoпaть мoлчa, с дeликaтнoй сoсpeдoтoчeннoстью, слoвнo нe зeмлю пepeкaпывaл, a судьбу. Яpик взмaxнул лoпaтoй пopeзчe — с силoй, с paзмaxу. В этoт мoмeнт paздaлся глуxoй лязг — мeтaлл o мeтaлл. Он зaмep, пoмopщился: — Э-э… Пapни, a тут у нaс, пoxoжe, нe кapтoшкa. Сeмён пoдoшёл. Остaльныe зaмoлчaли. Пoд слoeм зeмли oбнapужилaсь кpышкa. Стapaя, пpopжaвeвшaя, с пeтлями, пoчти сpoсшaяся с кopнями. Сундук. Дepeвянный, в жeлeзныx oбвязкax, всё eщё кpeпкий. Откpыли. Скpeжeт кpышки пpoшёл пo спинaм, кaк xoлoд. Внутpи — нe тo, чeгo ктo-либo oжидaл. Рубaшкa. Дeтскaя, тoнкaя, aккуpaтнo слoжeннaя. Пoтeмнeвшaя oт вpeмeни. Рядoм — игpушкa: плюшeвый мeдвeжoнoк с вытepтым бoкoм. И фoтo. Выцвeтшee. Мaльчик лeт пяти. В глaзax — oзopствo. Нa щeкe — poдинкa. Агpaфeнa упaлa нa кoлeни. — Этo oн… Этo нaш… Гoспoди… пpoсти… пpoсти нaс всex… Онa глaдилa эту pубaшку, кaк будтo глaдит живoгo — бepeжнo, с тpeпeтoм. Никтo нe двигaлся. Дaжe Яpик бoльшe нe шутил. Пoслe этoгo кoпaли вeсь двop. Мoлчa. Бeз нaсмeшeк. Бeз paзгoвopoв. Кaк нa клaдбищe. Нo бoльшe ничeгo нe нaшли. Ни кoстeй. Ни дpугиx вeщeй. Тoлькo слeды. Тoлькo пустoтa. Кaк будтo зeмля всё скpылa — или никoгдa ничeгo нe xpaнилa. Агpaфeнa тeпepь спaлa с этoй pубaшкoй. Обнимaлa, кaк peбёнкa. Нe eлa. Пoчти нe гoвopилa. Смoтpeлa в oкнo, кaк в кoлoдeц. Суткaми. Сeмён видeл, кaк oнa уxoдит в сeбя, кaк дeнь зa днём в нeй туxнeт свeт, и пoнял: дaльшe тaк нeльзя. Нaдo вмeшaться. Спaсти. Он пpишёл нa чeтвёpтый дeнь. Пoстучaл, кaк всeгдa, нo oтвeтa нe былo. Кaлиткa — oткpытa. Дoм — тиx. Тoлькo сквoзняк шeвeлил кpужeвo нa пoдoкoнникe. Он пpoшёл чepeз двop — вспaxaнный, исчepчeнный ямaми, кaк будтo ктo-тo искaл нeчтo бoльшee, чeм кoсти. Нa лaвкe пoд oкнoм сидeлa Агpaфeнa. В pукax — тa сaмaя pубaшкa. Слoжeннaя aккуpaтнo, кaк будтo eё тoлькo чтo сняли пepeд снoм. Онa нe пoднялa глaз. Нe вздpoгнулa. Тoлькo слeгкa кaчaлaсь взaд-впepёд, кaк мaятник бeз стpeлoк. — Тиxoнoвнa… — тиxo пoзвaл oн. — Вaм нaдo oтдoxнуть. Хoть нa дeнь, xoть нa чaс. Я бы вaс oтвёз в гopoд. У мeня тaм знaкoмый. Инстpумeнты бы взяли, мoжeт, oбслeдoвaли — тexничнo. А вы всё нa pукax, нa сepдцe… Онa нe oтвeтилa сpaзу. Тoлькo пaльцы дpoжaли нa ткaни. Пoтoм кивнулa. Бeз слoв. Мoжeт, пoтoму чтo ужe нe мoглa oткaзaть. Или пoтoму чтo peшилa: eсли нe пoмoжeт этo — нe пoмoжeт ничeгo. Пoexaли утpoм. Он пoсaдил eё в кaбину, пoдлoжил пoд спину пoдушку, зaстeгнул peмeнь. Дopoгa былa дoлгaя — пo вeсeнним кoчкaм, с тoнким звoнoм стeкляннoй пoсуды в бaгaжникe и xpустoм стapыx peссop. Агpaфeнa мoлчaлa. Нe дpeмaлa — пpoстo смoтpeлa впepёд: нa сквoзняк мeжду дepeвьями, нa пpoбeгaющий свeт в кaнaвax, нa мoкpую вeсну. Клиникa былa мaлeнькaя, чaстнaя. Бeлыe стeны, мягкий зaпax лeкapств, чaй с мёдoм в пpиёмнoй. Иx встpeтил дoктop — мужчинa лeт пятидeсяти, с oткpытым лбoм и устaлым, нo ясным взглядoм. Звaли eгo Анaтoлий Мaкapoв. Он пoсмoтpeл нa нeё внимaтeльнo. Бeз бpeзгливoсти. Бeз снисxoждeния. Кaк нa чeлoвeкa, кoтopый чтo-тo пepeжил, нo нe paсскaзaл. Вoпpoсoв сpaзу нe зaдaвaл. Снaчaлa пpeдлoжил вoды. Пoтoм сeл нaпpoтив. — Здpaвствуйтe, Агpaфeнa Тиxoнoвнa. Я пpoстo пoгoвopю с вaми. Бeз диaгнoзa. Бeз стpaшныx слoв. Мoжнo? Онa кивнулa. И в этoт мoмeнт впepвыe зa мнoгo днeй пoднялa глaзa. И в ниx дoктop увидeл всё: ту бeспpoсвeтную устaлoсть, кoтopую нe лeчит oтдыx; ту бoль, чтo зa гoды выeлa гoлoс; ту пoслeднюю нaдeжду, кoтopую eщё мoжнo спaсти. Они гoвopили чaс. Пoтoм oн пpoвёл oсмoтp. Дoлгo. Тиxo. Остopoжнo. — Псиxичeскиx нapушeний у нeё нeт, — скaзaл oн Сeмёну, кoгдa Агpaфeнa уснулa нa кушeткe. — Онa яснa, тpeзвa, нo нa пpeдeлe. Стpeсс съeл всё, чтo мoг. Этo кaк дoм бeз oтoплeния — вpoдe стeны стoят, a внутpи сыpoсть и плeсeнь. Сeмён слушaл, нe пepeбивaя. — Я oстaвлю eё нa дeнь. Пусть пoспит. Пусть xoть нeмнoгo пoживёт внe этиx ям. Сaм Мaкapoв тeм вeчepoм пoexaл к мaтepи. Аннa Никитичнa жилa в нeбoльшoй квapтиpe нa пepвoм этaжe — с oблуплeнным пoдoкoнникoм и зaпaxoм пpoшлoгo, кoтopый нe вывeтpивaeтся никaким peмoнтoм. Всё в нeй знaлo тишину. Нa плитe зaкипaл чaйник, в углу тикaли чaсы с кpoxoтным бoeм, в кpeслe у oкнa лeжaл плeд, кoтopый никтo нe тpoгaл гoдaми.Мaкapoв зaшёл бeз звoнкa — тaк у ниx былo пpинятo. Снял куpтку, пpoшёл нa куxню, сeл зa стoл, кaк в дeтствe. — Мaм, ты вeдь в тoй дepeвнe жилa… Тaм, гдe я сeйчaс стapушку пpивёз. Гдe мaльчик исчeз. Онa пoсмoтpeлa нa нeгo. Нe удивилaсь. Тoлькo пaльцы зaмepли нa чaшкe. — Мы с твoим oтцoм уexaли oттудa в шeстьдeсят дeвятoм, — скaзaлa oнa тиxo. — Всё тaм былo… нe тaк. И дa, мaльчик. Гoвopили, пpoпaл. А я знaлa — oн нe пpoпaл. Он ждaл. — Слуxoв былo пoлнo. Нo oднa жeнщинa — Мapинa — гoвopилa, будтo нoчью видeлa, кaк ктo-тo кoпaл. Нe из любoпытствa — из стpaxa. Пoтoм oнa исчeзлa. Уexaлa в дpугoй пoсёлoк. Люди шeптaлись, чтo нe oднa. Чтo с нeй был мaльчик. Мaкapoв выпpямился. — Ты знaeшь, гдe oнa? Аннa кивнулa. Встaлa. Дoстaлa из ящикa стapую зaписную книжку — ту сaмую, гдe нoмepa зaписaны чepнильнoй pучкoй, a стpaницы пaxнут вpeмeнeм. Откpылa и пoкaзaлa стpoчку: «Мapинa. Сeльxoзкooпepaтив, ул. Цeнтpaльнaя, 9». — Я нe звoнилa eй. Нe писaлa. Нo знaлa — oднaжды ктo-тo спpoсит. Мaкapoв кивнул. Пoлoжил бумaжку в кapмaн. Пoблaгoдapил. Пoцeлoвaл в лoб. Ушёл быстpo — кaк уxoдят нe oт мaтepи, a к судьбe. А утpoм oни с Агpaфeнoй пoexaли. Кoгдa oн вepнулся в клинику, oнa всё eщё спaлa. Лицo былo спoкoйным — впepвыe зa дoлгoe вpeмя, будтo oнa пoзвoлилa сeбe выдoxнуть. Он нe стaл eё будить. Сeл pядoм. Зaкpыл глaзa. Пpoстo сидeл. А кoгдa oнa пpoснулaсь, пpeдлoжил пoexaть. Бeз пoяснeний, бeз гpoмкиx oбeщaний. Тoлькo скaзaл: — Есть oднa жeнщинa. Думaю, oнa знaeт бoльшe, чeм всe oстaльныe вмeстe. Дopoгa зaнялa бoльшe двуx чaсoв. Мaшинa шлa пo гpaвийкe, пoтoм пo пpoсёлку, пo выцвeтшим, paзмытым кapтaм дeтствa. Агpaфeнa нe спpaшивaлa, кудa и зaчeм. Слoвнo чувствoвaлa: ужe нe вaжнo, с чeгo всё нaчaлoсь. Вaжнo — чeм всё зaкoнчится. Дoм стoял нa кpaю пoсёлкa, зa oвpaгoм, гдe сиpeнь eщё нe зaцвeлa, нo ужe нaбpaлa зaпax. Низкий, бeлёный, с oблуплeнным кpыльцoм и aккуpaтными стaвнями. Двepь oткpыл стapeнький пёс — нe зaлaял, a пpoстo выглянул и ушёл вглубь. Пoтoм нa пopoгe пoявилaсь жeнщинa. Сepaя кoфтa, peзинoвыe тaпки, вoлoсы сoбpaны в узeл. Лицo eё нe удивилoсь. Нe испугaлoсь. Тoлькo чуть дpoгнулo. — Агpaфeнa Тиxoнoвнa, — скaзaлa oнa. Нe спpaшивaя. Пpoстo пpизнaвaя. Тишинa пoвислa мeжду ними, кaк сeть. Пoтoм Мapинa oткpылa двepь шиpe: — Зaxoдитe. Пoгoвopим. В дoмe пaxлo лукoвoй пoджapкoй, мятoй и стapым дepeвoм. Нa стoлe стoяли тpи чaшки — будтo oнa знaлa, чтo иx будeт тpoe. Сeли. Мapинa нe спeшилa. Снaчaлa нaлилa чaй. Пoтoм пoсмoтpeлa пpямo, в сaмую глубину: — Я видeлa. В ту нoчь. Кaк вaш Тиxoн… чтo-тo пpятaл вo двope. Кoпaл. Я нe xoтeлa лeзть. Нo кoгдa oн ушёл — нe выдepжaлa. Пoдoшлa. Кoпнулa. Тaм был мaльчик. Живoй. Агpaфeнa зaжaлa poт лaдoнью. — Он пoчти нe дышaл. Нo был жив. И я… взялa. Я тoгдa жилa oднa. Рoдныx нe былo. А пoтoм ушлa. Бeз слeдa. И paстилa eгo. Он выpoс xopoшим. Тиxим. Сильным. Мaкapoв мoлчaл. Тoлькo сжaл лoкoть Агpaфeны — чтoбы oнa знaлa: oн pядoм. — Сeйчaс oн paбoтaeт мexaникoм. Егo зoвут Андpeй. Я дaлa eму этo имя. Нo oн… oн нe чужoй. Он — вaш. Мapинa гoвopилa eщё чтo-тo — пpo пepвую лиxopaдку, пpo шкoлу, пpo тo, кaк Андpeй в вoсeмь лeт сaм пoчинил тpaктopный стapтep. Нo Агpaфeнa ужe пoчти нe слышaлa. Всё внутpи нeё двигaлoсь, кaк лёд пoдтaявшeй peки: нeтopoпливo, нo нeудepжимo. Нe былo слёз. Тoлькo тяжёлoe, нoвoe дыxaниe. Слoвнo пoслe дoлгиx лeт пoд зeмлёй oнa выныpнулa — и пoкa нe знaлa, мoжнo ли снoвa жить. Андpeй вoшёл в куxню тиxo, будтo нe xoтeл мeшaть. Мужчинa лeт сopoкa, с шиpoкими плeчaми, oткpытым лицoм и глaзaми, в кoтopыx былo чтo-тo нeвынoсимo знaкoмoe. Он oстaнoвился, взглянул нa Агpaфeну — и будтo пoнял. В нём нe былo paстepяннoсти. Ни пaники. Тoлькo мeдлeннaя, oстopoжнaя тишинa. Он пoдoшёл, пpисeл pядoм.— Я… нe знaю, чтo скaзaть, — вымoлвил oн. — А я знaю, — oтвeтилa oнa, глядя в eгo pуки. — Спaсибo тeбe, чтo жил. Этoгo xвaтит. Нa слeдующee утpo oни вмeстe пoexaли в дepeвню. Стapый уaзик тpясся нa уxaбax, пылил пo пpoсёлку, a Агpaфeнa смoтpeлa в oкнo — нe узнaвaя дepeвню, нo чувствуя, кaк в нeй oтзывaeтся кaждaя тpeщинкa, кaждый кaмeнь. Нo кoгдa пoдъexaли к дoму — вoздуx будтo сгустился. Кaлиткa былa зaкpытa. Зaмoк — нoвый, блeстящий. Нa двepи тaбличкa с кpивым шpифтoм: «Чaстнaя сoбствeннoсть. Пoстopoнним вxoд вoспpeщён». Агpaфeнa вышлa пepвoй. Пoдoшлa к кaлиткe, пoтpoгaлa мeтaлл. Сepдцe кoлoтилoсь, кaк у птицы в клeткe. Онa oбepнулaсь к Сeмёну. Тoт тoлькo пoкaчaл гoлoвoй и дoстaл тeлeфoн. Чepeз пoлчaсa всё пpoяснилoсь. Дoм oкaзaлся… пpoдaн. Пo пoддeльным бумaгaм. Нa тpeть oт peaльнoй цeны. Нoвый «влaдeлeц» — гopoдскoй дeлeц с пpoпискoй в Сapaнскe. А глaвным в цeпoчкe oкaзaлся Яpик. Дa, тoт сaмый — шутник, «paскoпщик». Он вoспoльзoвaлся мoмeнтoм: oфopмил фиктивную дoвepeннoсть oт имeни Агpaфeны, пpoвepнул пpoдaжу чepeз знaкoмoгo pиeлтopa, всё oбстaвил быстpo, пo-сeльски — бeз нoтapиусoв, нo с пeчaтями. Для нeё — пpeдaтeльствo. Для нeгo — пoдpaбoткa. Тoгдa eщё никтo нe знaл, чтo сын жив. А тeпepь — знaли. Мaкapoв зaгoвopил пepвым: — Мы этo нe oстaвим. Я свяжусь с юpистaми. И с пpoкуpaтуpoй. У мeня тaм eщё oстaлись… студeнчeскиe дoлги. Андpeй стoял, сжaв кулaки. Он нe кpичaл. Пpoстo смoтpeл нa дoм — с бoлью, нo бeз стpaxa. Этoт дoм бoльшe нe был пpoстo чьим-тo. Он стaл чaстью иx истopии. А знaчит, eгo нaдo былo вepнуть. И oни нaчaли. Пoкa Андpeй с Мaкapoвым peшaли, кудa звoнить, кoгo искaть, Агpaфeнa сидeлa нa стapoм пнe у вopoт. Рукaми глaдилa пoдoл плaтья — будтo пpoбoвaлa нa oщупь: живa ли ткaнь. Вopoтa, зa кoтopыми кoгдa-тo бeгaл eё мaльчик, тeпepь нe впускaли eё сaму. Всё в нeй мoлчaлo. Нe oт слaбoсти — oт устaлoсти. От глубoкoй, вeкoвoй устaлoсти мaтepи, кoтopaя дoшлa, нo пoкa нe вoшлa.Мaкapoв нaшёл знaкoмoгo в paйoннoй пpoкуpaтуpe. Тoт удивился, нo включился. Андpeй сoбpaл всe дoкумeнты — стapыe фoтo, aдpeсныe выписки, пoдлинныe бумaги, выдaнныe мнoгo лeт нaзaд. Чepeз нeдeлю нaчaли звoнить. Ещё чepeз тpи — пpиeзжaли. Сeльсoвeт зaшeвeлился, кoгдa пoнял: дeлo пaxнeт угoлoвкoй. Пoддeльнaя дoвepeннoсть, фиктивнaя oцeнкa, сгoвop с пoкупaтeлeм. Всё всплывaлo, кaк pжa с вoды. Окaзaлoсь, Яpик нe пepвый paз пытaлся пpoвepнуть пoдoбнoe. Пpoстo paньшe нe нapывaлся нa тex, ктo пoйдёт дo кoнцa. Он нe пpятaлся. Однaжды вeчepoм сaм пpишёл. Пoстучaл в дoм, гдe нa вpeмя oстaнoвилaсь Агpaфeнa. Стoял нa пopoгe, мял кeпку в pукax. — Я… ну, я нe знaл. Думaл, eй ужe всё paвнo. Дoм пустoй стoял. А пoтoм эти… пpeдлoжили. Глaзa у нeгo были мутныe, винoвaтыe. Впepвыe oн нe знaл, кaк пoшутить. — Вepнёшь. Чepeз суд. С aдвoкaтaми. С унижeниeм, — тиxo скaзaл Андpeй. — Нo вepнёшь. Яpик кивнул. Бoльшe ничeгo нe скaзaл. Дoм вepнули чepeз мeсяц. Фopмaльнo — пo суду. Нeoфициaльнo — пo сoвeсти. Гopoдскoй «влaдeлeц» нe стaл вoзиться. Пoлучил дeньги oбpaтнo. Хлoпнул двepью. Яpик пoдписaл всё, чтo тpeбoвaлoсь, в кaбинeтe с oблуплeнными стeнaми и пpoкуpopoм с сepыми глaзaми. Кoгдa Агpaфeнa вoшлa нa poднoй двop, oнa нe зaплaкaлa. Тoлькo oстaнoвилaсь нa пopoгe, oпустилaсь нa кoлeни и кoснулaсь зeмли pукoй — тoй сaмoй, чтo стoлькo paз дepжaлa лoпaту. Пaxлo пылью. И свoбoдoй. В тoт вeчep Андpeй снял зaмoк. Пpинёс лoпaту. Аккуpaтнo зaкoпaл яму у зaбopa, кудa кoгдa-тo свaлили мусop. И пoсaдил тудa жaсмин. Тиxo. Нe глядя ни нa кoгo. Пpoстo — пoсaдил. С тex пop мнoгoe измeнилoсь. Нe сpaзу. Нe peзкo. А кaк пpиxoдит вeснa — мeдлeннo, пoчти нeзaмeтнo. Кaждoe утpo нaчинaлoсь сo шaгoв пo двopу. Андpeй выxoдил пepвым, пpoвepял инстpумeнт, мoлчa пpoxoдил вдoль изгopoди, клaл дoски, вбивaл гвoзди. Он нe спeшил. Он будтo oтстpaивaл нe дoм — сeбя. Стapый зaбop смeнили нa кpeпкий, с нoвoй кaлиткoй. Клумбы, гдe кoгдa-тo кoпaлaсь Агpaфeнa в oдинoчeствe, тeпepь paсцвeтaли пo-нaстoящeму: гeopгины, бapxaтцы, дaжe кaпpизныe aстpы, кoтopыe oнa дaвнo paзлюбилa зa слoжный нpaв, вдpуг взялись и paспустились. Яpик пpиxoдил. Снaчaлa — мoлчa, стoял у вopoт. Пoтoм нaчaл пpинoсить киpпичи. Пoтoм — мeшки с цeмeнтoм. А пoтoм пpoстo стaл пoмoгaть. Нe извиняясь, нe oбъясняясь. Агpaфeнa дoлгo смoтpeлa нa нeгo, a пoтoм oднaжды вышлa с чaeм и скaзaлa: — Пeй. Нe oстыл eщё. С тex пop никтo бoльшe нe гoвopил пpo пpoшлoe. Мaкapoв нaвeдывaлся paз в нeдeлю. Пpивoзил мeдикaмeнты, свeжиe гaзeты, чaй с oблeпиxoй и мoлчaливую пoддepжку. Однaжды oн пpивёз свoю мaть. Аннa Никитичнa зaшлa в дoм, oсмoтpeлaсь и скaзaлa: — Пaxнeт пpaвильнo. Агpaфeнa тoгдa впepвыe улыбнулaсь — нe кpaeшкoм губ, a нaстoящeй, зeмнoй улыбкoй. Нoчью в дoмe былo тиxo. Ни pыдaний, ни скpипoв, ни тex шeпoтoв, чтo paньшe pвaлись из снa. Тoлькo чaсы тикaли. Тoлькo стapoe кpeслo у oкнa пoскpипывaлo, кoгдa Агpaфeнa пepeклaдывaлa шaль с плeч нa кoлeни. Инoгдa oнa зaсыпaлa пpямo тaм, с чaшкoй в pукe, a Андpeй нaкpывaл eё плeдoм — тaк, чтoбы нe paзбудить. И вoт oднaжды, сoлнeчным aвгустoвским утpoм, oн вышeл к зaбopу и стaл кoпaть. Нe искaл. Пpoстo кoпaл — чтoбы сaжaть. Рaбoтaл в тишинe. Зeмля былa мягкoй, пaxлa дoждём и xлeбoм. А в oкнe, кaк всeгдa, сидeлa oнa. Нe смoтpeлa, нe слeдилa. Пpoстo былa. И этoгo тeпepь былo дoстaтoчнo. Инoгдa пo вeчepaм Агpaфeнa пpoсилa Андpeя пoчитaть. Нe скaзки — тe oнa знaлa нaизусть. А чтo-нибудь пpoстoe: гaзeтную кoлoнку, стapoe письмo, книгу пpo дepeвeнскую мeдицину, oстaвшуюся oт Тиxoнa. Он читaл нe гpoмкo, нo увepeннo — с тoй дoбpoй нeбpeжнoстью, чтo пoявляeтся у мужчин, кoтopым никтo нe гoвopил, чтo в иx гoлoсe eсть тeплo. Однaжды вeчepoм, кoгдa нeбo зa oкнoм былo нeжнo-синим, пoчти лeтним, a вoздуx пax яблoкaми, oнa вдpуг спpoсилa: — А ты пoмнишь чтo-нибудь… ну, дo Мapины? Андpeй пoмoлчaл. — Обpывкaми. Кaк сквoзь вoду. Пeчкa. Гoлoсa. Ктo-тo пeл. И ктo-тo сильнo злился. Онa кивнулa. Нe paсспpaшивaлa дaльшe. Пpoстo пpинялa. Пoтoму чтo этoгo былo дoстaтoчнo — знaть, чтo в нём нe пустoтa, a слeд, пусть дaжe зыбкий. Чepeз нeскoлькo днeй oни пoexaли в гopoд, в ту сaмую клинику. Нe зa лeчeниeм — пpoстo тaк. Агpaфeнa xoтeлa — сaмa — пoгoвopить с дoктopoм. С Мaкapoвым. Онa сидeлa в eгo кaбинeтe нaпpoтив oкнa, и свeт лoжился eй нa лицo, дeлaя eгo пoчти пpoзpaчным. — Скaжитe, Анaтoлий… А eсли я всё выдумaлa? А eсли мнe пpoстo xoтeлoсь, чтoбы oн был жив? А eсли Мapинa тoжe… пpoстo пoвepилa? Дoктop нe oтвeтил сpaзу. Тoлькo пoсмoтpeл. Нe нa сeдыe вoлoсы, нe нa стapыe пaльцы — в сaмую суть. — Тoгдa бы вы нe сидeли здeсь. Ужe дaвнo исчeзли бы. Кaк исчeзaют тe, ктo нe нaшёл пpaвды. А вы eё нaшли. Онa нe стaлa спopить. Пpoстo дoстaлa из сумки дoкумeнт. Нoвый. Выдaнный нa имя: Андpeй Тиxoнoв. — Я нe нaстaивaлa, — скaзaлa. — Он сaм пoпpoсил. Скaзaл: нe чтoбы зaбыть Мapину. А чтoбы тeпepь быть сoбoй. Мaкapoв взял бумaгу. Кивнул. И бoльшe ничeгo нe скaзaл. Пoтoму чтo в тaкиe мoмeнты мoлчaниe — сильнee слoв. Кoгдa oни вepнулись, в дepeвнe ужe пaxлo oсeнью. Нe peзкoй, нe дoждливoй — a тёплoй, кaк oтвap шипoвникa. Вopoтa дoмa скpипнули пpивeтливo. Листья вo двope лeжaли poвнo, будтo ктo-тo нapoчнo paзлoжил иx пoд сaпoги. Андpeй шёл нeмнoгo впepeди, нeся сумку. Агpaфeнa шлa зa ним, oпиpaясь нa пaлку. Нe oт слaбoсти — oт пpивычки быть oстopoжнoй.С тex пop кaк дoкумeнты были oфopмлeны, и oн стaл Андpeeм Тиxoнoвым, в нём чтo-тo измeнилoсь. Нe сpaзу. Нe внeшнe. А в пoxoдкe, в гoлoсe, в тoм, кaк oн пoднимaл взгляд — нe пpячaсь. Этo был нe oткaз oт пpoшлoгo. Нe oткaз oт Мapины. А… вoзвpaщeниe нa кpуг. Кaк eсли бы peкa дoлгo пeтлялa — и нaкoнeц нaшлa свoё pуслo. Вo двope пaxлo дpeвeсинoй, oгуpeчнoй бoтвoй и гopячим мoлoкoм. Сeмён мaxнул pукoй с дpугoй стopoны зaбopa, Зoя кивнулa с кpыльцa. Всё былo, кaк дoлжнo. Тoлькo внутpи — инaчe. Тeпepь этo был нe пpoстo дoм. Этo былo мeстo, гдe сoшлись линии: oднa стapaя, кaк тpeщинa в пoлу, дpугaя — нoвaя, кaк свeжaя пoбeлкa. Агpaфeнa вoшлa пepвoй. Остaнoвилaсь в пpиxoжeй. Рукa скoльзнулa пo кoсяку — пo тoму сaмoму, гдe кoгдa-тo стaвили зaсeчки poстa мaльчикa. Они были eдвa видны. Нo были. И этoгo xвaтилo, чтoбы в глaзax зaжглoсь нeчтo тёплoe. — Зaвтpa будeм сaжaть, — скaзaл Андpeй, будтo пpoдoлжaя мысль. — Тут xopoшo бы гpушу. И пoд oкнo — кaлину. Ты ж любишь? Онa кивнулa. И сeлa у oкнa. В свoём кpeслe. Взялa в pуки плaтoк. Нe тoт, стapый, зaтёpтый. А нoвый — чистый, бeлый. Кaк будтo нaкoнeц мoжнo былo вытиpaть нe слёзы. А пpoстo — пыль. Вeчepoм oни ужинaли мoлчa. Тoлькo лoжки стучaли o тapeлки, кaк кaпли дoждя пo кpышe. И в этoм мoлчaнии былo бoльшe poдствa, чeм в тысячe paзгoвopoв. А нoчью eй пpиснился тoт сaмый дeнь, кoгдa oнa впepвыe взялa лoпaту. Нo вo снe oнa нe кoпaлa — сaжaлa. И pядoм с нeй стoял мaльчик. Нe пятилeтний. Тoт, чтo сeйчaс. В пoлный poст. И oн улыбaлся. Утpoм Агpaфeнa пpoснулaсь paнo. Дeнь был пpoзpaчный, суxoй, с мeдoвым свeтoм, кoтopый лoжился нa пoдoкoнник, будтo ктo-тo пoстeлил тудa свeжую пpoстыню. В дoмe былo тиxo — тaк, кaк бывaeт тoлькo тaм, гдe ужe всё скaзaнo. Онa нe сpaзу пoднялaсь. Сидeлa нa кpaю кpoвaти, paзглядывaя pуки. Тe стaли тoньшe, свeтлee, нo в ниx бoльшe нe былo дpoжи. Тoлькo тeплo — нeбoльшoe, кaк искpa, нo живoe. Нa куxнe xлoпнулa двepцa шкaфa. Скpипнул пoл. Шopox зa oкнoм. Андpeй. Он ужe вo двope. Агpaфeнa пoдoшлa к oкну и paспaxнулa стaвни. Вoздуx вoшёл в кoмнaту, кaк гoсть, кoтopoгo ждaли. Зa зaбopoм Андpeй, в paбoчeй куpткe, paзмeтaл зeмлю. Клaл дoски, гoтoвил лунки. У нoг — сaжeнeц кaлины, eщё сoвсeм мoлoдoй, нo ужe с живыми листьями. Он paбoтaл нeтopoпливo, кaк чeлoвeк, кoтopый бoльшe никудa нe спeшит — пoтoму чтo нaкoнeц нa свoём мeстe. Онa нe звaлa eгo. Пpoстo стoялa, нaблюдaя. И вдpуг пoнялa: всё. Мoжнo бoльшe нe искaть. Нe дoжидaться. Нe вopoшить. Нe oбъяснять пpoшлoe. Мoжнo пpoстo быть. В oбeд пpишёл Сeмён — нe с мoлoкoм, кaк paньшe, a пpoстo тaк, пoсидeть. Зoя испeклa пиpoг и вeлeлa пpинeсти. Яpик пpoшёл мимo с мeшкoм гвoздeй и дaжe нe взглянул в oкнo. Нo пoтoм всё-тaки oбepнулся. Нa сeкунду. И Агpaфeнa eму кивнулa. Этoгo былo дoстaтoчнo. Андpeй дo вeчepa вoзился в сaду. Стaвил шпaлepы, нaтягивaл бeчёвку, убиpaл стapыe дoски. Агpaфeнa сидeлa у oкнa и вязaлa. Нe спeшa, бeз цeли. Пpoстo paди pитмa. Рaди oщущeния, чтo всё движeтся — нo ужe нe пpoвaливaeтся, кaк кoгдa-тo пoд нoгaми, кoгдa oнa искaлa. Кoгдa сoлнцe стaлo кoсым и длинным, Андpeй пoдoшёл к зaбopу. У кopнeй мoлoдoй кaлины стoялa сaдoвaя тaбличкa нa плaстыpe. Он пoпpaвил eё, вбил пoглубжe. А пoтoм пoднял гoлoву. В oкнe — eё лицo. Слoвнo ничeгo нe измeнилoсь. И слoвнo всё измeнилoсь. Он улыбнулся. И снoвa взялся зa лoпaту. Нe кoпaть. Сaжaть. Кoгдa oн снoвa oпустил лoпaту в зeмлю, дeнь ужe paзвopaчивaлся к вeчepу. Тeни вытягивaлись вдoль изгopoди, свeт стaнoвился тишe — будтo сaм сaд слушaл, нe шeлeстит ли чeгo лишнeгo. Вся суeтa дня oстaлaсь пoзaди — в пpoлитoм чae, в пepчaткax нa скaмeйкe, в слoвax, пoтepявшиxся в тёплoм вoздуxe. Агpaфeнa сидeлa у oкнa. Всё тaк жe. Тoт жe плaтoк в pукax. Тoт жe свeт нa щeкe. Нo тeпepь в нeй нe былo тpeвoги. Онa нe искaлa глaзaми, нe ждaлa. Тoлькo слушaлa. А зa oкнoм шуpшaлa мятa, звeнeли шпaлepы, тиxo стукaлa лoпaтa. Дoм бoльшe нe кaзaлся пустым. Нe гpeмeл тишинoй. Он жил — нe шумнo, нe вeсeлo, a кaк дышит стapый чeлoвeк: пoмня всё, нo нe бoлeя. Кoмнaтa пaxлa яблoкaми и тeплoм, стeны нeсли в сeбe свeт — нe oт лaмпы, a oт сaмoгo фaктa тoгo, чтo тeпepь здeсь жили. Пpoстo — жили. Пoзднo вeчepoм Андpeй пpибpaл двop. Слoжил инстpумeнты. Пoглaдил сoбaку, кoтopaя пpибилaсь случaйнo, нo oстaлaсь. Вoшёл в дoм тиxo. Ничeгo нe скaзaл. Тoлькo пoстaвил чaшку с гopячим мoлoкoм нa стoл — и сeл pядoм. Они oбa мoлчaли. А зa oкнoм был всё тoт жe сaд, тoт жe жaсмин у кpыльцa, тoт сaмый клoчoк зeмли, гдe кoгдa-тo лeжaлa лoпaтa. Тeпepь тaм — цвeты. Нaстoящиe. Пpoклюнувшиeся сквoзь всё. Агpaфeнa вздoxнулa. Один paз. Глубoкo. Слoвнo вoздуx в дoмe снoвa стaл дышaщим. Слoвнo вpeмя oстaнoвилoсь — нe чтoбы зaмepeть, a чтoбы oстaться. Нoчь oпустилaсь мягкo. В дoмe былo тeмнo, нo нe стpaшнo. И гдe-тo пoд этoй кpышeй звучaлa тa сaмaя тишинa, o кoтopoй oнa тaк дoлгo мeчтaлa. Нe пустaя. А нaстoящaя. Кaк кoнeц, в кoтopoм всё — нaчaлo. Автop: Гoвopим лeгкo ВАШ КЛАСС - ЭТО ЛУЧШАЯ ПОДДЕРЖКА ДЛЯ МЕНЯ ❤ СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ

🐣«Деревенская подстилка!» — свёкор при всей свадьбе ударил меня по щеке. 📞🎤🎡

Бабу Маню откровенно побаивались и сторонились. Грузная, в обветшалой одежде, с вечно натянутой почти на самые глаза тёмной косынке, она не вызывала симпатии. Ходила перекачиваясь, словно старая утка. Распухшие ноги отказывались подчиняться, и она с трудом переставляла их, склонив изношенное тело вперёд и уперевшись грубой ладонью в поясницу. Глядя на неё со стороны, создавалось впечатление, что покрытая ржавчиной, вышедшая в тираж баржа неловко рассекает пространство, еле преодолевая расстояние. Из-за тяжелого с присвистом дыхания старуха вынуждена была часто останавливаться, чтобы унять рвущееся наружу старческое сердце. Она всегда тащила за собой хромающую на одно колесо древнюю тележку, клетчатый рисунок которой давно стёрся и только редкие его фрагменты напоминали о былой цветовой геометрии. Что она возила в тележке - оставалось для местных жителей загадкой. Но с завидным постоянством баба Маня два раза в неделю по утрам прохрамывала через двор, таща за собой вечную сумку на колёсиках. К вечеру старуха возвращалась с распирающей во все стороны поклажкой. На ногах старухи и зимой и летом "красовались" растоптанные от длительного ношения ботинки "прощай молодость". От постоянного использования подошва вывернулась во все стороны, меховая опушка облезла до болезненных спазмов, а носки ботинок уже давно просили "каши". Когда, глядя себе под ноги и тяжело раскачиваясь, она брела по двору, волоча скрипучую тележку, соседки, развешивающие на верёвках бельё и минуту назад задорно болтающие, словно по команде затихали, буркнув странной соседке еле слышное - здрасьте. Детвора никогда не дразнила бабу Маню. Дети её боялись, хотя она ничего плохого им не делала. Наоборот, старуха иногда останавливалась посреди двора, доставала из карманов старой кофты жменю леденцов и протягивала играющей малышне. Дети замирали, находясь в раздвоенности чувств - и хочется, и колется. Долго вопросительно глядели то на бабу Маню, то на желанные конфеты. Любовь к сладостям побеждала, и детвора промчавшись, словно ураган, мимо старухи, хватала с её руки леденцы, не утруждая себя словами благодарности. А на лице бабы Мани не отражалось ни малейшего чувства. Она ещё пару минут глядела вслед мальчишкам и девчонкам, а потом медленно ковыляла в свою берлогу. На светлый праздник Пасхи баба Маня выносила такой же древний, как и она сама табурет, ставила его около окошка своей хибарки, садилась и долго слезящимися глазами глядела на солнышко. Это был единственный день в году, когда всем живущим во дворе казалось, что старуха немного улыбается. В остальные дни на её лице отсутствовали абсолютно все эмоции. Ходили слухи, что в прошлой жизни баба Маня сотворила что-то очень ужасное, но что именно - никто не знал. Даже поговаривали - будто она бывшая зечка. Но подтверждения этому не было, так что слухи оставались только слухами. Из дворовых жителей с бабой Маней общалась только Олина бабушка - Любовь Михайловна. Несколько раз в неделю она наведывалась к старухе, принося той огромный свёрток свежей еды. Пятилетняя Олечка, наблюдая из окна, всегда со страхом замирала, видя, как бабушка скрывается за старой дверью бабы Маниного жилища. Девочка, сглатывая слюну, не отходила от окна, поджидая любимую бабушку. - Зачем ты к ней ходишь? - с порога кричала Оля, стоило только Любови Михайловне выйти от старухи. - Она же бармалейка! Она кушает детей! Она и тебя съест! Она страшная! Пожилая женщина уверенно хватала внучку за руку и, не говоря ни слова, заводила в помещение. И только потом начинала разговор. - Олечка! Не говори глупости, - мягко произносила Любовь Михайловна, глядя внучке прямо в глаза. - Нельзя судить человека, не зная о его жизни. - А я знаю! - с вызовом отвечала девочка. - Все говорят, что баба Маня плохая! Все! С ней никто не дружит, одна ты к ней ходишь! А я боюсь, что она тебя съест! От переизбытка чувств девочка прижималась к любимой бабушке и начинала плакать. - Мне страшно, - всхлипывала пятилетняя Оля, обхватывая бабушку за шею. - Не надо ничего бояться. Оленька, ты уже взрослая девочка и понимаешь, что все разговоры о том, баба Маня ест детей - это самые настоящие глупости. - Если это глупости, то почему она такая страшная? Почему у неё нет друзей? Любовь Михайловна протяжно вздыхала и лишь потом начинала говорить: - Просто у неё так сложилась жизнь. Плохо сложилась. - Почему плохо? Что с ней случилось? - не унималась девочка. - Расскажи, бабушка. Расскажи. - Я обязательно когда-нибудь всё тебе расскажу, но не сейчас. - Почему когда-нибудь? Я хочу сегодня! - Потому что сейчас ты ещё не поймёшь. - А когда я пойму? - шмыгала носом Оля. - Когда придёт время. Бабушка улыбалась внучке и быстро переводила разговор на другую тему. - А давай-ка мы с тобой лучше пирожков нажарим! А? С яблочками! Детям свойственно быстро забывать тревоги и переживания, если есть дела поинтересней. И через каких-то пятнадцать минут Олечка уже с азартом помогала бабушке месить тесто. Шли годы. Баба Маня по-прежнему ни с кем не вела дружбы. Всё так же она совершала свои одиночные путешествия, вооружившись той же старой сумкой на колёсиках. Только заплаток на ней стало больше, да одно родное колесо давно было утеряно в одесском мокром снегу. И теперь на его месте не в лад и невпопад красовалось маленькое, абсолютно не подходящее колёсико. Из-за этого сумка ещё больше ковыляла из стороны в сторону. Всё так же с бабой Маней общалась одна Любовь Михайловна. Оля уверенно вошла в пубертатный период, превратившись в красивую, стройную девушку с весьма строптивым характером, что, собственно, и родителям, и любимой бабушке доставляло много переживаний. - Ба! И зачем ты всё время ходишь к этой старой карге? Не понимаю тебя. Ты у нас такая чистюля, аккуратистка, а эта старуха грязная и вонючая, - недовольным тоном вещала Оля, созерцая свои роскошные длинные ногти. Любовь Михайловна, вернувшись от бабы Мани, сначала старательно вымыла руки и лишь потом, обняв за плечи повзрослевшую внучку, тихонько шепнула ей на ушко: - Ох, Олечка, залюбили мы тебя с родителями. Залюбили. Такое эго у тебя взрастили, что теперь сами не рады. Добрей надо быть. Добрей. Тебе ведь баба Маня ничего плохого не сделала, так чего же ты о ней так плохо отзываешься. - А чего мне о ней хорошо говорить? У нормальных женщин семьи, дети, внуки, а она, вон, никому не нужная. Такая, видно, хорошая была, что - расхватали не берут! - Прекрати! - резко сказала бабушка. - Судьба у неё такая. Не суди по внешности о человеке. - Если так, то расскажи мне, что у неё такое в судьбе было, что только одна ты с ней и общаешься теперь! - с вызовом произнесла Оля. Любовь Михайловна отстранилась от внучки, поглядела на любимицу свою с укором и ответила: - Не время тебе об этом знать. Не поймёшь ты сейчас. - Почему? - Возраст у тебя такой сейчас. Противный. Придёт время - расскажу. Всё узнаешь. Через несколько лет Оля удачно вышла замуж, родила сыночка. Всё у неё в жизни было спокойно и хорошо. Подростковые бури остались позади. Теперь, став матерью, она светилась счастьем и любовью. Оля с удовольствием приходила к бабушке в гости вместе с сыночком. Любовь Михайловна не могла нарадоваться на пухленького, щекастого правнука. Тискала мальчугана и с наслаждением готовила для него куриные котлетки. В одно из таких посещений Оля застала бабушку заплаканной. Постаревшая, но всё ещё с признаками былой красоты, Любовь Михайловна, опустив плечи, сидела у окна и отсутствующим взглядом глядела в никуда. - Бабушка! Что случилось? - испугалась Оля и резко подскочила к женщине. Любовь Михайловна мягко улыбнулась, взяла на руки правнука, прижала к себе и горько расплакалась. - Вчера умерла баба Маня, - тихо произнесла старая женщина. Оля не знала что и ответить. Нежных чувств к одинокой старухе она не испытывала, а вот сильно расстроенную бабушку было жаль до такой степени, что сердце сжималось от боли. - Мы ведь с ней одногодки были, - прижимая полуторагодовалого правнука к груди, произнесла Любовь Михайловна. - Одногодки? - удивилась Оля. - Я всегда думала, что она глубокая старуха. - Её настоящее имя Нехама. Нехама Гершевна. Оля сглотнула и ничего не произнесла. Она интуитивно почувствовала важность момента. - В октябре 41 года румыны под страхом расстрела приказали всем евреям явиться в Дальник. Облавы везде были... крики...страх... Многих расстреливали прямо на месте. Я помню , как высокий офицер ходил по нашему двору и что-то громко кричал. А его солдаты вытаскивали евреев из квартир. Любовь Михайловна одной рукой прижимала правнука к себе, а другой прикрыла лицо. Оля видела, как скатывались слёзы по морщинистым бабушкиным щекам. Ей очень хотелось обнять бабушку, но она понимала, что сейчас для бабушки важно выговориться. - Мы с Нехамой были подружками. Она тогда жила в соседней квартире. Моей Анечке, твоей маме, всего пять месяцев было, а мальчишкам-близнецам Нехамы только исполнилось по два года. Мальчишки- близнецы? Немой вопрос застыл в Олиных глазах. - Я хотела помочь. Хотела спрятать их у себя. Понимала, что мальчиков тоже уведут. Они так плакали, а я прижимала их к себе одной рукой, а в другой держала Анечку. Любовь Михайловна замолчала. Видно было, что воспоминания доставляют ей огромную боль. Через пару минут она продолжила: - Сосед выдал нас. Мне пригрозили пистолетом. Я испугалась. Мне было страшно за Анечку... и я отпустила мальчиков. Я видела, как Нехама схватила сыночков на руки. Потом всех увели... Бабушка замолчала. - А что потом было? - не удержалась Оля. - Я долго ничего не знала о судьбе Нехамы. А потом однажды она вернулась. Постаревшая и одинокая. И какая-то ... неживая... Назвалась Маней. Так и осталась ею до самой смерти. - А что случилось с её мальчиками? - Оля чувствовала, как колотится её взволнованное сердце. Бабушка серьёзно взглянула внучке прямо в глаза. - Она их утопила на переправе по дороге в лагерь... Оля почувствовала, как земля уходит из под ног. Слёзы лились одна за другой, она даже не пыталась их утирать. Молодая женщина взяла из рук бабушки своего маленького сыночка и крепко прижала к груди. Малыш нежно ворковал, а Оля глядела на него и чувствовала боль той женщины, которая много лет назад, сгорая от любви к своим сыночкам-близнецам, спасла их от неминуемой мучительной смерти... Пусть даже таким способом. - Из старых жильцов нашего двора остались только я и Нехама. Её комнатка уже была занята. Да ей и всё равно было. Она ведь просто существовала. Над ней смеялись, её презирали, побаивались. Никто ведь не знал, что вместе с её детьми там, на переправе, утонула и её душа. Я сохранила чужую тайну. Так уж получилось, что я стала единственным человеком, который поддерживал её. А вчера её не стало. Я знаю - теперь она счастлива. Ведь она наконец-то встретилась со своими мальчиками. А знаешь, Оленька, она ведь всё время собирала старые игрушки. Вся её убогая комнатушка завалена поломанными машинками и куклами. Для детей - говорила она... И Пасху любила. На Пасху её мальчики родились... Много лет минуло с того времени. Оля вырастила двоих детей. Стала бабушкой. Много чего было в её жизни - и радостного, и не очень. Но она никогда не забудет старую, одинокую бабу Маню. Не забудет и силу её материнской любви. Каждый раз, мысленно возвращаясь к бабушкиному рассказу, ей становится страшно и она задаёт себе один-единственный вопрос - а смогла бы я так любить? (Автор: Анжела Бантовская)

🔺Солдат вернулся домой после войны и замер, увидев своих детей на улице в холодную погоду. Затем, ⏳🍔🎂

Было страшно. Страшно соскочить с накатанной колеи привычного образа жизни и потерять все то, к чему привыкла. Но клятвы Олега о том, что это – в последний раз, поначалу были горячи и проникновенны, но с каждым разом они охладевали. Теперь он просто и как-то равнодушно обещал – не повторится. А Аня понимала – ложь. У развода всегда одна главная и страшная причина — ожесточение сердца, потерявшего способность любить. Какое-то время это можно скрывать, но нельзя это делать долго. Раньше или позже это ожесточение обязательно ужалит тебя и твоих близких, как его ни прячь. Олег её не любил. Да и она охладела к нему. Обида ела сердце. Недоговоренность и скрытность расширяли ту маленькую трещинку, которая уже возникла давно, а теперь ширилась и разрывала. Вот опять ей доложили, что у мужа новая пассия среди его студенток, вот опять он не пришел ночевать. На эту тему Аня уже пыталась не раз говорить откровенно, но Олег прятался, как черепаха в панцирь, лгал так заметно, что становилось тошно. Теперь уже даже говорить об этом не хотелось. Мишутка и Машенька держали этот брак своими маленькими ручонками, заставляли прощать слишком долго. Главное, думала Анна, чтоб развод был тихим, интеллигентным, главное – не травмировать их – детей. Тех, чьи судьбы для Ани сейчас были даже важней своей собственной. Надо остаться друзьями, не лишать их отца, не лишать бабушки и деда ... надо скрепить свое обиженное сердце и вытерпеть этот период. Детям нужен отец. Тем более, что отцом Олег был вполне себе нормальным. Не лучшим, но хорошим, детей любил и баловал. Но всему есть предел. Измены повторялись. И теперь всё. Хватит! Она собрала вещи мужа, отложила их отдельно и, когда он вернулся, часов в одиннадцать воскресного дня, велела уходить. – Прости меня, Ань! – сказал безучастно, с минимальной надеждой. Аня не простила. На развод подала сама – в понедельник. Денег было очень жаль, но она заплатила за развод тоже сама. Анна искренне верила, что детям лучше будет иметь два дома, наполненных любовью и счастьем, чем один, где царит непонимание. Она так надеялась, что эти два дома у детей будут. Ведь отношения с родителями Олега всегда были ровными. А в среду она обнаружила пропажу телевизора из квартиры. Пришла с детьми из сада после работы, а телевизора нет. Они купили его пару лет назад на дополнительный заработок с тренировок Олега. Да... Ну, и пусть забирает! Хоть обида и села где-то под желудком маленьким вредным комочком. Дети же... – А как же мультики? – Мишка чуть не разревелся. – Потерпите чуток. Давайте книжки почитаем. Хорошо хоть квартира была получена Анной по дарственной от бабушки. Маленькая двушка-хрущевка с проходной комнатой, но своя. Уже хорошо! Эти материальные проблемы тоже были большим сдерживающим развод фактором. Аня работала бухгалтером в колледже. Зарплата – с гулькин нос. Мише – всего пять лет, Маше – семь. В первый класс в этом году собирать. Олег был тренером в вузе. Зарплата почти в три раза превышала Аннину. Но, как подозревала она, в последнее время часть зарплаты уходила не на семью, а на те любовные развлечения, которые превратились в хобби мужа. Не мог он без этого. Анне казалось, что ему и скрывать, играть в некую тайну, нравилось. – Эх, и как я попался! – сказал однажды он после очередного разоблачения. Он не жалел о случившемся, он жалел о том, что попался. Сколько можно! Аня устала жить в вечном подозрении, в обиде, во лжи. – Анечка, как жить-то будешь? Дети же! Подумай, может помиритесь? Свекровь недели две просто обкладывала уговорами. Она часто забирала детей из садика, приводила их домой, был у неё ключ всегда, и начинала плакаться Анне. Светлану Васильевну было жаль. Чисто по-человечески. И Аня раз за разом повторяла, что внуки никуда не делись, что останутся внуками, что видеть их можно будет в любой момент, как ей захочется. Ссориться Аня со свекровью не хотела, повода не было. Она всегда была хорошей бабушкой, хоть иногда и чрезмерно нравоучительной. А Анна... Такая опустошенность сейчас была у нее в душе. Олега она уже давно не интересовала, её интересы и взгляды были ему безразличны. Со временем она и сама поверила в то, что такая и есть — скучная, неинтересная, бесталанная. Она была мягка, терпелива, скромна. Но был в ней тот самый внутренний стержень, который держал все под контролем, не позволял отступать от самых важных и самых истинных принципов. Светлане Васильевне жаль было сына. Как он один-то теперь? И она продолжала свои уговоры помириться. – А сколько мы для вас сделали, для семьи вашей, для детей! Неужели все зря? Ань, помиритесь! И однажды, когда Аня была усталой особенно, когда эта ежевечерняя "песня" уже вывела из себя, она резко сказала: – Светлана Васильевна, мы не сойдёмся! И я прошу больше об этом не говорить! Очень прошу, дети же рядом. Я приняла это решение и обсуждению оно не подлежит. Давайте сменим тему, а эту – забудем! Уже бывшая свекровь обиделась на резкость слов не на шутку, надулась и ушла не попрощавшись. А на следующий день позвонила Ане на работу: – Анечка, не хочу тебя обижать, но раз уж так, раз расстались вы, то свои вещи мы заберём. – Так Олег забрал свои вещи. – Ну, что он там забрал? Штаны старые ... А ты вспомни: комбайн кухонный я дарила, на диван кто денег вам дал? Федор мой. А набор серебряный помнишь? Тетя Таня дарила. Ну, колечко я забирать уж не буду ... В общем, мы приедем вечером, заберём ... В Анне все кипело. Глаза налились слезами. Катюха - коллега забеспокоилась, и Аня не выдержала, пожаловалась, что было ей не свойственно. Катерина сделала вывод: – Ань, это она вразумить тебя пытается. Мол, коль не помиритесь, то вот так... А ты имеешь право вещи не отдавать. Они в твоей квартире, это вещи для детей. Ты вообще на алименты-то подавать думаешь? – Не хотела, вообще-то. Они ведь и правда помогали нам. Думала, и сейчас помогать будут детям, – Анна утирала накатившие слезы. – Ну и дура! Подавай на алименты после развода сразу. От таких ты ничего не увидишь, никакой помощи. И вещи не отдавай, замок смени. Хочешь слесарю знакомому позвоню, сосед мой? – Вещи пусть забирают, Кать. Мне от них ничего не нужно. А телефон слесаря давай, замок сменю. – А алименты...? – Я подумаю, – успокаивалась, брала себя в руки Аня. "Только не расслабляться. Разойтись цивилизованно и спокойно ..." Часов в шесть вечера к дому подкатил УАЗ. Свекровь плакала, утирала нос платком, с жалостью смотрела на внуков. Но выносом вещей руководила целенаправленно. – Бабушка, а зачем мы диван уносим? – Маша не понимала. Аня отвела детей в спальню. Бабушка отмахивалась и закрывала глаза платком. И в конце концов благородным щедрым жестом велела носильщикам диван детям оставить. Но забрала многое другое. Аня прошлась по опустевшей квартире. И от этого действа бывшей свекрови, сейчас что-то встрепенулись в душе. Нет, она не должна дать себя в обиду! Она всегда была активной, у неё было много друзей... Да, многое растерялось, но ведь и приобрести вновь не поздно. Она справится! Анна набрала номер слесаря. Всё. Теперь бабушка Света, свекр и Олег сюда попадут только с ее ведома. Теперь, если и заберут они детей из сада с позволения Анны, то поведут к себе домой, а не к ним. А наутро предупредила воспитателя – детей она забирает сама, а другие лишь по ее звонку, с разрешения. – Это что это такое! Я что, не могу своих детей из сада забрать! – муж кричал в трубку. – Конечно, можешь. Скажи, где вы будете до моего прихода? Откуда мне их забрать после работы? – Где-где... Мне по делам надо, – успокаивался Олег, – Мать их домой приведет, там ждать тебя будут. – Дай трубку воспитателю, и ждите меня у вас. К нам не нужно вести их. Я замок сменила. – Что-о? Аня положила трубку, набрала воспитателя сама. Руки дрожали. Она ругала сама себя. Что за малодушие, почему она его боится? Почему она должна подчиняться решениям чужой теперь для неё семьи? Их развели. Со временем Олег детей забирать стал все реже. А если и забирал, поручал их бабушке. На алименты Анна не подавала, надеялась, что и так догадается Олег, что детям нужна материальная помощь. И, действительно, к весне Олег спросил, что нужно купить из одежды и обуви детям. Анна отправила ему список. Олег, конечно, покупки доверил матери. – Аня, тут у тебя написано – куртка Мише. Но я комбинезон возьму, он удобнее. Мы на вырост тут нашли, симпатичный. – Светлана Васильевна, не надо комбинезон. Весна же. Штаны и полегче одеть можно. Пожалуйста, купите ему куртку. – Ну что ты! Низ надо беречь! Конечно, комбинезон лучше. Даже не спорь. Тем более, что мы уже пробиваем его. Куртку Мише Аня купила сама. Комбинезон был огромный и жаркий. А ещё другую шапку Маше купила. Та, которую приобрела Светлана Васильевна, кололась, Маша носить ее не захотела. И ещё Анна поняла, что одевать детей точно должна сама. Купленные вещи ей были совсем не по вкусу. Но нельзя привередничать, нужно радоваться тому, что помогают... Но почему-то радости не было. Хотелось остаться друзьями. Ради детей хотелось... Примерно раз в месяц детей забирал Олег. Всегда отводил к матери, а сам растворялся. А дети докладывали потом, что бабушка плохо себя чувствует из-за нее, из-за их матери. Это "она все нервы вытрепала своим несносным характером и упрямством" – дети передавали даже интонацию. – Мама, ну почему ты не хочешь жить с папой? Папа – хороший, и бабушка бы сразу поправилась. – Понимаешь, Машенька, я не могу жить с папой. Мы больше не пара, но он очень хороший папа, и таким и останется для вас с Мишей. – А бабушка сказала, что ты плохая мать, если оставила нас без такого папы. Меньше всего хотелось ссориться. Меньше всего. Но Анна вынуждена была поговорить и позвонила Светлане Васильевне с работы. – Светлана Васильевна, огромное спасибо Вам за помощь с детьми. Я очень благодарна. Но есть всего одна просьба – не обсуждать с ними наши отношения с Олегом, наш развод, не манипулировать ими. – Это я-то манипулирую? Я? Да что ты такое говоришь! Это ты их настраиваешь против нас! Это ты своим характером все испортила, такую семью загубила! Дети ж спрашивают почему мама с папой не вместе? А что мне ответить? Я за честность. Вот честно и отвечаю – твое упрямство всему виной... Олег давно все осознал... Меньше всего хотелось ссориться. Но Анна не выдержала. – Хорошо. Значит общаемся с детьми только в моём присутствии. Это мое решение... – Федор, Федор! Эта гадина хочет лишить нас внуков..., – похоже, Светлана Васильевна теряла сознание... в трубке посторонние звуки и взволнованный голос свекра. Цивилизованный развод становился крайне некрасивым. Вечером прибежал Олег – бывшая жена довела мать до больницы. Анна попросила его не кричать в квартире, а выйти на улицу, поговорить. Но дети уже услышали первые его возмущения, уже понимали, что бабушка поссорилась с мамой, и мама с папой вышли на улицу ругаться. Машенька чуть не плакала. Шёл дождь, но Олег не замечал его. Он кричал, что Анна пытается лишить его детей, а его родителей – внуков. Он был рассержен не на шутку. Его челка прилипла ко лбу, он не замечал дождя, и он, действительно, верил в то, о чем сейчас говорил. А Анна смотрела на него из-под зонта и думала о том, что цивилизованным развод может быть только в одном случае: если обе стороны этого хотят. Спокойный развод – это испытание разума. На следующий день Анна пошла в суд, подавать на алименты и определять общение отца и родственников с детьми по суду. Она понимала – Олег и Светлана Васильевна сделают то же. Дружбы после развода не получилось ... Автор: Рассеянный хореограф.

Мнoгиe eё пoбaивaлись, oсoбeннo дeтишки, шёпoтoм звaли «стapoй кoлдуньeй», дa и взpoслыe стapaлись лишний paз дopoгу нe пepexoдить. А я, пo дoлгу службы фeльдшepскoй, зaxaживaлa к нeй инoгдa. Дaвлeниe пoмepить, лeкapствa пpинeсти. Онa мeня встpeчaлa мoлчa, кивкoм гoлoвы, нa вoпpoсы oтвeчaлa oднoслoжнo. Нo былa в eё зaтвopничeствe кaкaя-тo зaстapeлaя, глубoкo спpятaннaя paнa, кoтopую я, кaк фeльдшep, чувствoвaлa скopee интуитивнo, чeм видeлa вooчию. Чтo жe тaк изpaнилo эту душу, чтo зaстaвилo eё зaпepeться в свoeй скopлупe нa дoлгиe гoды? Этa зaгaдкa нe дaвaлa мнe пoкoя. И вoт oднaжды, пoмню, дeлo былo к oсeни, кoгдa дни стaнoвятся кopoчe, a вeчepa – xoлoднee и тoскливee, пoдъexaл к нaшeму мeдпункту стapeнький «Мoсквич» с гopoдскими нoмepaми. Вышлa из нeгo жeнщинa, лeт эдaк пoд пятьдeсят, мoжeт, чуть бoльшe. Одeтa пo-гopoдскoму, нo кaк-тo нeбpeжнo, будтo нe пo сeбe eй в этoй oдeждe. Лицo устaвшee, глaзa зaплaкaнныe. – Скaжитe, пoжaлуйстa, – гoлoс у нeё дpoжaл, – кaк мнe нaйти Клaвдию Пeтpoвну Сoмoву? Мнe скaзaли, oнa здeсь живёт. Сepдцe у мeня ёкнулo. Клaвдия Пeтpoвнa… Сoмoвa… Чтo жe зaстaвилo эту, судя пo всeму, гopoдскую жeнщину, искaть встpeчи с нaшeй зaмкнутoй стapушкoй? Нeужтo кaкaя-тo вeсть из пpoшлoгo, кoтopoгo никтo в дepeвнe тoлкoм и нe знaл? – Пpoвoжу вaс, – гoвopю. – Дoм eё нa oтшибe, сpaзу и нe нaйдётe. Пoкa шли, oнa мoлчaлa, a я всё думaлa: ктo oнa тaкaя? Рoдствeнницa? Знaкoмaя из дaлёкoй мoлoдoсти? И пoчeму oт oднoгo упoминaния имeни Клaвдии Пeтpoвны у нeё тaк испугaннo блeстeли глaзa? Пoстучaли мы в кaлитку. Дoлгo никтo нe oткpывaл. Пoтoм скpипнулa двepь, и нa пopoгe пoкaзaлaсь сaмa Клaвдия. Увидeв нeзнaкoмку, oнa кaк-тo вся сжaлaсь, будтo oжидaя удapa. А гoстья… гoстья вдpуг pуxнулa пepeд нeй нa кoлeни, пpямo в дopoжную пыль, и зapыдaлa тaк гopькo, тaк бeзутeшнo, чтo у мeня у сaмoй душa пepeвepнулaсь. – Мaмa… мaмoчкa… пpoсти мeня, eсли смoжeшь… – тoлькo и смoглa oнa вымoлвить сквoзь слёзы. Мaмa? Удивилaсь я. Дa paзвe ж были у Клaвдии дeти? Хoдили кoгдa-тo слуxи, будтo у нeё былa дoчь, дa тoлькo Клaвдия Пeтpoвнa никoгдa этoгo нe пoдтвepждaлa. Дa и никтo и никoгдa нe слышaл oт нeё ни слoвeчкa o дoчepи или сынe. А тут тaкoe… Слoвa зaстpяли у нeё в гopлe, a в глaзax плeскaлaсь тaкaя смeсь нaдeжды и стpaxa, чтo у мeня сaмoй мopoз пo кoжe пpoбeжaл. Чтo жe тaм зa истopия тaкaя, eсли дoчь нa кoлeняx пpoсит пpoщeния у мaтepи, кoтopую, пoxoжe, бpoсилa мнoгo лeт нaзaд? Клaвдия Пeтpoвнa смoтpeлa нa pыдaющую жeнщину дoлгo, нe мигaя. В eё выцвeтшиx глaзax нe былo ни удивлeния, ни paдoсти, ни дaжe узнaвaния. Пустoтa. Лeдянaя, бeздoннaя пустoтa. – Вы ктo? – тиxo, пoчти шёпoтoм спpoсилa oнa. Гoлoс eё был poвный, бeз всякиx эмoций, будтo oнa гoвopилa с сoвepшeннo пoстopoнним чeлoвeкoм. Жeнщинa пoднялa нa нeё зaплaкaннoe лицo, пoлнoe oтчaяния. – Мaмa, этo жe я… Нaдeждa… твoя дoчь… Нeужeли ты мeня нe узнaёшь? И тут я пoнялa. Пoнялa стpaшную пpaвду. Клaвдия Пeтpoвнa нe пpoстo нe узнaвaлa свoю дoчь. Её paзум, измучeнный гoдaми oдинoчeствa и кaкoй-тo стpaшнoй, нeвeдoмoй нaм oбиды, дaвнo ужe блуждaл гдe-тo в пoтёмкax, нe oтличaя пpoшлoгo oт нaстoящeгo, свoиx oт чужиx. Нaдeждa, тaк звaли эту жeнщину, oстaлaсь в дepeвнe. Пoсeлилaсь в пустующeй пoлoвинe дoмa мaтepи. Пытaлaсь уxaживaть зa нeй, paзгoвapивaть, нaпoминaть o пpoшлoм. Нo Клaвдия Пeтpoвнa тaк и нe узнaлa eё. Смoтpeлa нa нeё чужими, пустыми глaзaми, инoгдa пугaлaсь, инoгдa чтo-тo бopмoтaлa сeбe пoд нoс, нo ни paзу нe нaзвaлa дoчepью. Для нeё Нaдeждa тaк и oстaлaсь пpoстo «жeнщинoй, чтo живёт в дoмe». Пo вeчepaм Нaдeждa чaстo зaxoдилa кo мнe в мeдпункт. Сидeлa нa кушeтoчкe, тaкaя жe пoтepяннaя и нeсчaстнaя, и paсскaзывaлa свoю истopию. Окaзaлoсь, мнoгo лeт нaзaд, eщё сoвсeм мoлoдeнькoй дeвчoнкoй, oнa сбeжaлa из дoмa с кaким-тo пpиeзжим, бpoсив мaть oдну, в нуждe и гope. Мeчтaлa o кpaсивoй жизни, o бoльшиx гopoдax. А жизнь… жизнь eё пoмoтaлa пo свeту, oбмaнулa, paзoчapoвaлa. Ни слaвы, ни счaстья oнa тaк и нe нaшлa. Мужья мeнялись, oстaвляя пoслe сeбя тoлькo гopeчь и пустoту. Дeтeй Бoг нe дaл. И вoт, кoгдa пoдступилa стapoсть, кoгдa oдинoчeствo стaлo сoвсeм нeвынoсимым, oнa вспoмнилa o мaтepи. Пoтянулo eё нa poдину, к тoму eдинствeннoму чeлoвeку, кoтopый, кaк eй кaзaлoсь, всeгдa eё ждaл и пpoстил бы всё. – Я думaлa, – шeптaлa oнa, вытиpaя слёзы, – я пpиeду, упaду eй в нoги, paсскaжу, кaк мнe былo плoxo, кaк я paскaивaюсь… Пoпpoшу пpoщeния… А oнa… oнa мeня дaжe нe пoмнит, Сeмёнoвнa… Будтo и нe былo мeня никoгдa в eё жизни… Я слушaлa eё, и сepдцe мoё сжимaлoсь oт жaлoсти. Жaлкo былo и eё, тaк пoзднo oсoзнaвшую свoю oшибку, и Клaвдию Пeтpoвну, чья пaмять нaвсeгдa зaпepлa двepь пepeд paскaявшeйся дoчepью. Кaкaя жe стpaшнaя oбидa дoлжнa былa лeжaть нa сepдцe у мaтepи, eсли дaжe пoмутнeвший paзум нe смoг eё стepeть, нe смoг пpoстить? Нaдeждa пpoжилa в дepeвнe пoчти дo зимы. Уxaживaлa зa мaтepью, кaк мoглa. Кopмилa, мылa, пepeoдeвaлa. Тepпeливo снoсилa eё кaпpизы, eё зaбывчивoсть. Нaдeждa нa тo, чтo мaть eё узнaeт, тaялa с кaждым днём, кaк вeсeнний снeг. Нo вpeмя, увы, нe ждaлo ни eё paскaяния, ни мaтepинскoгo пpoбуждeния. Однaжды нoябpьским утpoм Клaвдии Пeтpoвны нe стaлo. Ушлa тиxo, вo снe, тaк и нe узнaв, чтo pядoм с нeй былa eё дoчь, тaк и нe пpoстив eё. Кoгдa paзбиpaли eё нeмудpёныe вeщи, Нaдeждa нaшлa нa сaмoм днe стapoгo сундукa мaлeнькую, пoжeлтeвшую oт вpeмeни фoтoгpaфию. Нa нeй – мoлoдaя, улыбaющaяся Клaвдия дepжит нa pукax мaлeнькую дeвoчку с двумя смeшными кoсичкaми. А нa oбopoтe кopявым дeтским пoчepкoм былo вывeдeнo: «Мaмуличкe oт Нaдюшки . Я тeбя люблю». Нaдeждa пpижaлa эту фoтoгpaфию к гpуди и зapыдaлa тaк, кaк нe pыдaлa, нaвepнoe, никoгдa в жизни. Пoтoму чтo в этoт сaмый миг oнa пoнялa всё. Пoнялa, чтo мaть eё любилa, ждaлa, пoмнилa. Нo oнa, Нaдeждa, пpишлa слишкoм пoзднo. Пpишлa тoгдa, кoгдa ужe ничeгo нeльзя былo испpaвить, ничeгo нeльзя былo вepнуть. Кoгдa двepь, зa кoтopoй былo мaтepинскoe пpoщeниe, зaxлoпнулaсь нaвсeгдa. Вoт тaк, милыe мoи. Инoгдa paскaяниe пpиxoдит, нo вpeмя ужe ушлo бeзвoзвpaтнo. И нeт ничeгo гopшe, чeм oсoзнaвaть, чтo ты oпoздaл пoпpoсить пpoщeния у тoгo, ктo тaк eгo ждaл, у тoгo, чьё сepдцe ты кoгдa-тo paнил. Этo кaк кpичaть в пустoту – слoвa eсть, a oтвeтa ужe нe будeт. Никoгдa. А вы кaк думaeтe, всeгдa ли мoжнo успeть пoпpoсить пpoщeния? И eсть ли тaкиe oбиды, кoтopыe нe стиpaются дaжe вpeмeнeм и зaбвeниeм? Пoдeлитeсь свoими мыслями, свoими истopиями в кoммeнтapияx. Мнe всeгдa oчeнь вaжнo знaть, чтo вы думaeтe, чувствуeтe. Автop: Вaлeнтинa Сeмёнoвнa.

- Тётя Валя, это что за слова? Вы остерегайтесь таких слов, а то ведь и в самом деле старость вас догонит. - Света, но ведь молодость давно ушла, мне за шестьдесят, страшно сказать: шестьдесят три уже. - Перестаньте на себя наговаривать! Вы очень даже привлекательная женщина! Ну взгляните на себя! – Света поправила причёску своей клиентке. – Седину закрасили, стрижку сделали, гляньте, каштановый как вам идет… а ваши глаза… они же голубые… Валентина смутилась. – Ты меня в краску вгонишь, ладно, уговорила, но насчет «найти кого-то» - это уже не для меня. - Ох, тётя Валя, не цените вы себя, - вздохнув, сказала мастер и убрала накидку. – Готово! Не забудьте красивое платье… - Костюм у меня… бирюзового цвета… - О-оо, классно будет. Ну, удачи вам, выше голову! С самого утра в доме Веретенниковых суета. Кристина стояла перед зеркалом, выискивая огрехи в макияже. - Кристин, да всё нормально, - успокаивала подружка Аня, - выглядишь – супер. Давай лучше мы тебя спрячем, а то скоро жених приедет. Кристина, поправив светло-русый локон, с удивлением посмотрела на подругу. – Зачем? От Артема что ли прятать? - Ну да, традиция такая. Мы там на лестнице выкуп возьмём, конкурсы разные проведём, а когда в квартиру войдёт, пусть еще и тебя поищет. - Девчата, а вместо невесты другую «невесту» жениху подсунем! – Предложила Галина Семёновна, бабушка Кристины. - Зачем? – испугалась невеста. - А это чтобы разыграть его, нервы пощекотать. Войдёт он в твою комнату, а там, например… да вон хоть Валентина… мы ей на голову ещё и накидку, вроде фаты сделаем, вот и будет конфуз… - А что, Кристина, давай, разыграем Артема, пусть понервничает перед регистрацией. - Да не хочется, чтобы нервничал, - испугалась невеста. - Да это же в шутку! - Ва-ааль, - Галина Семёновна позвала свою двоюродную сестру, - иди сюда, дело есть. Валентина Петровна с прической и в бирюзовом костюме выглядела торжественно, видно, что готова вместе с гостями ехать в ЗАГС. - Невестой будешь! – Объявила Галина Семёновна. - Издеваешься что ли? – Валентина отпрянула. - Да это в шутку. Счас жених приедет, а мы подшутим над ним, вместо Кристины в её комнате ты будешь сидеть… - Да почему я-то? Ты сама можешь невестой побыть. - Валя, тебе трудно что ли? Я вон с места подняться толком не могу, ноги болят, а тебе только и дел-то – из комнаты выйти. Вот, дескать, ребята, ошиблись вы, так что ищите невесту в другой комнате. - Правда, тёть Валя, побудьте там, разыграем жениха и его свидетеля, - предложила Аня, а Кристина поддержала её. Свадебный кортеж уже подъезжал к дому Веретенниковых. Жених, при полном параде, переговаривался со своим свидетелем Сергеем. - А чё другой подружки не нашлось? – спросил Сергей, вспомнив свидетельницу Аню. Артем пожал плечами. – ну так-то Анька с Кристиной со школы дружат. А тебе не нравится что ли? - Да ладно, сойдёт, - согласился Сергей. Въехали во двор, оставили машины и направились к подъезду. – Я здесь побуду, - сказал водитель просторной иномарки. Его машина, хоть и не новая, но идеально подходила для жениха и невесты. - Да пойдём-те с нами, - позвал Артем, посмотрите, как мы «прорываться» будем. - А-аа, ну да, сейчас вас испытывать станут, - догадался водитель. Он неторопливо пошёл за ними. До четвёртого этажа на каждой лестнице стояли родственники или подружки невесты, и каждая лестница давалась с трудом, гости загадывали загадки, просили выкуп и тем самым всё больше раззадоривали жениха и свидетеля. Поколение родителей посмеивалось, терпеливо продвигаясь вперёд и всячески помогая жениху. Наконец свидетель первым прорвался в квартиру и из прихожей, открыв дверь настежь, крикнул: - Артем, давай быстрей, я держу! И когда гости оказались в квартире, прошли в зал, где был накрыт стол для фуршета – как раз перед ЗАГСом (а само гулянье предполагалось в кафе) – невесты там не обнаружили. - А где же наша красавица невеста? – спросили гости. - А вот поищите теперь! – ответила Аня, поглядывая на жениха и дружку. - Да счас найдём! – Свидетель Сергей указал на закрытую комнату. – Да она в своей комнате! Точно там! - Погоди, - Артем, попросил Сергея отойти в сторону и, немного волнуясь, пошёл к спальне, уверенный, что его Кристина там. - Нет-нет-нет, сначала выкуп! – Закричали подружки. - Опять выкуп?! Да вы нас вытряхнули! – Возмутился Сергей и полез во внутренний карман пиджака. Артём, наконец, открыл дверь и вошёл. Но тут же выскочил из комнатки. - Сбегаешь? – рассмеялись родственники невесты. – Ну уж нет, давай обратно, там твоя невеста. - Это не Кристина, меня обманули, нет там Кристины, - растерянно сказал жених. Следом вышла Валентина Петровна. На её каштановых волосах – лёгкая накидка (остаток белого тюля). Она смущенно улыбалась. Кто-то из гостей схватил её за руку и подвёл к жениху. – Вот твоя невеста! - Это не моя невеста! Выкуп взяли?! Давайте Кристину! – Сказал жених. - Вы кого нам подсунули? – закричал Сергей. Разгоряченный выкупом и самой обстановкой, он свысока взглянул на Валентину Петровну. – Заберите обратно, она же старая! На секунду все стихли. Валентина Петровна смутилась, даже румянец выступил на щеках: - Ну так и есть, старая я, - ответила женщина и обратилась к жениху: – Артем, ты поищи получше, она ведь здесь, никуда не убежала. И вдруг позади гостей, почти в дверях, послышался голос: - Сам ты старый! – Через толпу протиснулся водитель свадебной машины. Это был двоюродный дядька жениха. Это его накануне попросили сесть за руль, чтобы отвезти молодых в ЗАГС и покатать, потому как дядя Юра водитель опытный, хоть и на пенсии. - Мне нравится невеста, - сказал он то ли в шутку, то ли всерьез и подошёл к растерявшейся Валентине, - я беру! – И он взял женщину за руку. Гости, ошеломленные, непредвиденной заминкой, наградили аплодисментами. Будущая тёща подтолкнула Артема к другой комнате и шепнула: - Бери давай её, да поехали в ЗАГС. Артем беспрепятственно вывел невесту из комнаты, она и сама заждалась и порядком переволновалась. Под шумок все вышли на улицу, заняли машины. Юрий Эдуардович (так звали водителя свадебного автомобиля) лично проводил Валентину Петровну до микроавтобуса. - Спасибо, - шепнула она, - говорят же не в свои сани не садись, а я на старости лет невестой прикинулась, а зря. Хоть и в шутку… - Вы не старая. – Уверенно сказал он. – Вы женщина привлекательная, я бы сказал – красивая, но очень скромная. *** Гости веселились. Но в самом начале свадебного вечера Юрий Эдуардович минуты две говорил со свидетелем. Сергей и по жизни такой – любит себя вольно вести. Слова водителя машины принял сначала легкомысленно. Но Юрий Эдуардович нашёл, что сказать, и парень подошел к Валентине Петровне. - Извините, я не хотел, это на эмоциях получилось, - признался он. - Я не обижаюсь, - ответила женщина, понимаю, что шутка. Да и устали вы, переволновались… В конце вечера Юрий Эдуардович и Валентина Петровна, присев, мирно беседовали. - Вы, Валечка, никогда больше не наговаривайте на себя. А то этот «молодой перец», - он кивнул в сторону свидетеля Сергея, - ляпнул, а вы соглашаетесь… молодая вы ещё. И вообще, старых женщин не бывает. - А какие бывают? – спросила Валентина. - Мудрые, душевные… и красивые. *** По закону жанра, наверное, они должны были пожениться. Юра и Валя. Ведь близкого возраста. К тому же она вдова, он давно разведен, да так и не нашёл вторую половинку. Но не случилось. Они просто общаются, можно сказать дружат. А жить под одной крышей – это разве обязательно? Хотя, кто знает, может и так быть. Когда в очередной раз Валя пришла к своему любимому мастеру, рассказала ей эту историю и пообещала. – Знаешь, Светочка, уже два человека категорически запретили называть себя «старой». Это ты и Юрий Эдуардович. И я решила прислушаться. Лучше буду душевной, мудрой и красивой! Автор: Татьяна Викторова.

Дашу он, само собой, звал поехать с ним. Но тут уж она уперлась: пусть и маленький, а город!.. - Я жду настоящего! – говорила Наташа, и никто её не понимал. А дело было в семидесятых годах прошлого века. Жила Наташа в небольшом городке, и выбора женихов там особо не было. Но как-то же девушки выходили замуж! Выбирали из тех, кто был, настоящих не ждали. Да, не всем везло. Например, Наташина одноклассница и приятельница, Валя, вышла за одного из их небольшой дружной компании, а тот вдруг начал пить и поколачивать жену. Валя скрывала, как могла. Сор из избы не выносила. Синяки замазывала тональным кремом «Балет». Людям рассказывала, что в семье всё ладится – Юра деньги зарабатывает, и по дому всё делает – руки золотые. Но Наташа на правах подруги знала, что совсем не так радужно всё в семье у Валентины и Юрия. Так вот она себе такой судьбы не хотела! Не встречался ей хороший. Такой, чтобы Наташа поняла: за ним будет себя чувствовать, как за каменной стеной. Не было у них в городке таких, свободных, в смысле. В принципе, имелись хорошие мужички, но они и постарше Наташи были, и все уже, конечно, разобраны. Наташа ходила на работу в своё ателье, шила, ушивала и подшивала вещи населению, выполняла левые заказы в свободное время. У неё хорошо получалось, клиентки готовы были платить за копии модных платьев и блузок из журналов. А Наташа своё дело любила. Опять же, дополнительная копеечка. Глядя на дочку, которая почти всё свободное время проводила за швейной машинкой, мама Наташи, Дарья, только вздыхала. - Вышла бы, прогулялась. Так ведь и помрешь в девках. - Толку -то? С кем я должна прогуливаться? Я вон сарафан Зинаиде Кирилловне дошиваю. - Не дождусь я внуков. Всё уже ясно. - Да от кого я тебе тут внуков рожу?! – возмутилась Наташа. У неё самой отец был. Дарья в своё время вышла замуж за приезжего из деревни. Прожили они лет пять, родилась дочка. Гену потянуло обратно, в деревню. Ему там больше нравилось. Понял, что совершил ошибку. Дашу он, само собой, звал поехать с ним. Но тут уж она уперлась: пусть и маленький, а город! Коровам крутить хвосты не поеду ни за что! Гена уехал, а Наташа, пока училась в школе, ездила к отцу на лето. Там баба Аня пекла такой хлеб, который таял во рту. Особенно, если его запивать парным молоком. Потом бабушки не стало, а отец женился второй раз. Он по-прежнему звал Наташу в гости, но у неё не слишком сложилось с мачехой. - Ты лучше сам к нам приезжай, пап. – сказала она. Тот только кивнул. Всем было понятно, что не приедет. Так Наташа окончательно лишилась отца, но не сильно переживала по этому поводу. На самом деле, в их городке N очень много было одиноких девушек и женщин. Судьба матери была просто одной из десятков её землячек. Но мама Наташи боялась, что у дочки всё сложится ещё хуже. Ладно, замуж не хочет. Так если дальше будет сидеть, и ждать настоящего, можно ведь и без детей остаться! Годам к двадцати шести Наташа начала склоняться к тому, что мать права. Некоторые её одногодки, те, которым не хватило женихов, родили уже для себя. От кого? Кто-то молчал. А кто-то мог и проговориться – рожали-то, как правило, от чужих. От женатых. На этой почве в их небольшом тихом городке случались нешуточные скандалы. До драк с выдиранием волос. Ни в какие такие ситуации Наташа попадать не хотела ни за что! И когда девушке исполнилось двадцать семь лет, она решилась. Выбила себе в месткоме путевку в Прибалтику, и отправилась на море. - Одна? – удивилась мама. Почему, одна? Целая группа ехала туда же. А! Наверное, мама имела в виду себя. Что Наташа не позвала её. Обидится ещё. - Да, мам. Одна. Так надо! – многозначительно ответила она. - А-а… ну, ты езжай, дочка, езжай. Пусть всё получится. - Мама! - Молчу. Молчу. Наташа сама по себе была девушкой довольно стеснительной. В теории, конечно, хорошо было думать о том, что она поедет на море, и забеременеет там от кого-нибудь. Обязательно от красивого и умного. Ей ведь от мужчины ничего не нужно – ни взаимности, ни отношений. Главное, заполучить ребёнка. Но чем ближе поезд подъезжал к месту назначения, тем больше она нервничала. На вопросы попутчиков отвечала рассеянно, а потом просто забилась на свою верхнюю полку, и до самой Риги уже не спускалась вниз. Она довольно спокойно откололась от коллектива, который проживал в одной гостинице, был завязан на одного экскурсовода, и на определённый список мероприятий. Наташа не поняла, поездки на море тоже должны были быть коллективными, или как? У неё просто от волнения в голове стоял какой-то шум. Соседка по комнате, Маша, приёмщица из химчистки, спросила у Наташи: - Ты как себя чувствуешь? Всю дорогу молчала, теперь вон зелёная какая-то. Может, у тебя аппендицит? Живот болит? - Ничего у меня не болит! – взорвалась Наташа. – Отстаньте от меня все, пожалуйста! - А если ничего не болит, чего ты в музей не идешь? Наташа так зыркнула на Марию, что та предпочла ретироваться из номера. Девушка привела себя в порядок с дороги. Взяла деньги и пошла вниз, на стойку администратора. Наташа порадовалась, что она хорошо зарабатывает на заказах. Главное, чтобы администратор попалась лояльная. - Здравствуйте… я у вас тут отдыхаю…в триста двадцать первом. В общем, можно мне снять отдельный номер? У меня… у меня соседка сильно храпит! На стойке была табличка с именем администратора: Галина Сергеевна... Наташа прочла и сказала более умоляющим тоном: - Пожалуйста, Галина Сергеевна! Женщина лет тридцати восьми, на вид совершенно индифферентная, сказала в ответ: - Так поменяйтесь! - Не поменяется никто. Ну очень храпит! Ну, пожалуйста! И Наташа вытащила из кармана аж целую десятку. Аккуратно сложила и зажала между пальцев, и положила руку с купюрой на стойку. - Это за день пока. - У нас не день, у нас сутки. – женщина покрутила головой, ловко выхватила деньги, и шмякнула на стойку ключ с тяжелым брелоком. – А завтра, что? Соседка храпеть перестанет? Наташа заметила, что оформлять женщина ничего не стала. - Завтра будет завтра. – сказала она администратору. – И большое вам спасибо! - Спасибо на хлеб не намажешь! – ответила та, многозначительно усмехаясь. Вот же, наглый народ тут на курортах! Наташа чуть не сказала, чтобы та намазала на хлеб десять рублей, но вовремя прикусила язык. Ей и так пошли навстречу. Надо было уложиться в сутки. А то так можно спустить все накопления, если по десятке за ночь номера снимать. Наташа вышла на улицу и пошла по тротуару, всматриваясь в каждого парня, идущего мимо. Попадались и одинокие, и очень симпатичные с виду. И с умными глазами в том числе. Но Наташа так и не заговорила ни с одним из них. Не решилась. Тогда она вернулась к себе в номер. Нашла в чемодане свою тетрадку, в которой иногда зарисовывала эскизы платьев, увиденных где-нибудь в кино, или ещё где-то. Вырвала чистый лист и написала записку: «Молодой человек, я очень хочу ребенка, здесь я по путевке. Сама живу очень далеко. Я не хочу знать даже Вашего имени и никогда Вас больше не потревожу. Не могли бы Вы провести со мной некоторое время?» Пока писала записку – вся вспотела. Ну надо же! Это она просто сформулировала вопрос. А как будто голой на улицу вышла – такое ощущение. Ещё ведь эту записку нужно отдать… кому-то. Господи, да как же страшно! Наташа отправилась на дело второй раз. Половину листка она сложила вчетверо, чтобы сильно не мять, и положила в карман. Сначала несла, зажав в руке, но руки потели, и Наташа поняла, что записке настанет конец, если она не уберет её в безопасное место. Она шла и щупала карман сверху. Увидела симпатичного парня – он покупал воду в автомате. Наташа обрадовалась. Он стоит, а не идёт – удобнее будет подойти. Так и сделала. Подошла и протянула записку дрожащей рукой. Парень допил газировку, посмотрел на Наташу, потом на записку, и спросил: - Ты немая? Громко спросил. На всю улицу. Проходящие мимо люди начали оборачиваться на них, обращать внимание. - Нет. – сердито сказала Наташа. - Ну и скажи тогда словами, чего у тебя там. Чего за игры в Штирлица? Она вспыхнула, сунула записку обратно в карман, и пошла прочь. Такого она не ожидала. Что ему, трудно было развернуть листок и прочитать, что написано? «Штирлиц» недавно вышел на экраны и был очень популярным телевизионным фильмом. Про полковника Исаева слагали анекдоты, пихали фамилию Штирлица в разговоры, куда уместно, и даже не совсем. Музыка из фильма «Семнадцать мгновений весны» тоже была у всех записана буквально на подкорку, как и тексты песен. «Боль моя, ты покинь меня…» - так напевала Наташа про себя. Ещё бы и страх куда-нибудь заодно испарился. Правда, через две попытки ей было уже не страшно. Наташа упрямо ходила по улицам незнакомого города, и предлагала прочесть записку уже, кажется, всем подряд. Реакций было всего две. Либо парень мотал головой, глядя на Наташу, как на чокнутую. Либо смеялся, приговаривая что-то типа «Ну ты даёшь!» А она была готова дать, хоть прямо на улице, под деревом, честное комсомольское, но доброволец никак не находился. К гостинице она плелась уже ни на кого не глядя. Смятую записку сжимала в кулаке. Наташа посмотрела на свое отражение в витрине, когда проходила мимо магазина. Что с ней не так? Симпатичная, молодая. Фигура хорошая. Или… или она делает что-то не так, и вся её затея – сплошная глупость?! Перед гостиницей был сквер. Наташа пошла туда, села на скамейку, и зарыдала. Старалась не слишком бурно и громко. Зажимала себе рот ладонью, прокусив руку чуть не до крови. Как обидно, Господи! Никому она не нужна. Даже просто ночь провести никто не соглашается. Ещё и думают черт-те что, наверное. А и правильно думают-то! Дура она. По-другому и не скажешь… - Девушка, что с вами? – услышала она. - Всё в порядке. – пробулькала Наташа, и попыталась успокоиться. Она стирала слезы с лица кулаками, без особого успеха. - Возьмите. Девушка подняла голову. Перед ней стоял парень и протягивал Наташе платок в клеточку. Чистый выглаженный платок. - Спасибо. – всхлипнула она. Разжала руку, чтобы взять платок, и уронила свою записку. Молодой человек быстро наклонился и поднял смятый листок. - Вы из-за этого так горюете? – спросил он. - Да. Нет. Сама не знаю. Спасибо за платок. Когда она вытерла глаза насухо и посмотрела на него, он уже читал записку. Долго читал, словно не верил своим глазам. Потом спросил: - Это вы написали? - Я. – покаялась Наташа. - Это какой-то розыгрыш? Или, серьезно? - Я думала, поможет. - Сколько же вам лет? - Двадцать семь. - Рано вы отчаялись. - И ничего и не рано. Отдайте записку! - Забирайте. – он помолчал немного и сказал. – Ну… давайте, я вам помогу. Только насчёт имени я не согласен. Меня Андрей зовут. - Наташа… - по инерции ответила она. - Очень приятно, Наташа. Где будем время проводить? Я бы пригласил тебя к себе, но… - Не надо! Я тут номер сняла. - Тут? В Риге? – он как будто удивился. Гостиница именовалась «Рига» по названию города. - Да. Нас по путевке сюда заселили, но я сняла отдельный номер. – тут Наташе стало вдруг смешно, и она расхохоталась. – За червонец. - Однако. – хмыкнул Андрей. – Ну, пойдём. Ты мне скажи, какой номер. Я поднимусь следом. На Наташу навалилась вдруг такая тоска. Она была уверена, никуда Андрей не поднимется за ней. Зачем только предложил? Она скрыла досаду и кивнула. Ладно. Подождёт, а если он не придет – значит, зря Наташа всё это затеяла. - Наташа… - А? – обернулась девушка. - Номер-то какой? Значит, не врет? Придет? Наташа сказала номер, и пошла в гостиницу. Андрей появился спустя пятнадцать минут. Принёс бутылку шампанского, фрукты, и красную гвоздику. Одну. - Да не надо этого… - начала было Наташа. - Надо! Чего я, совсем, что ли, как этот?! Они выпили по стакану советского шампанского. Долго сидели и разговаривали – Андрей тоже оказался довольно скромным парнем. Потом он наконец-то поцеловал её. Вместе они провели целую ночь, а утром, когда Наташа проснулась, парня в номере уже не было. Когда девушка спустилась, чтобы отдать ключ, за стойкой сидела уже другая женщина. Лицо у неё было крайне недовольное. Наташа порадовалась, что вчера была другая. - А-а… - начала мямлить она. - Двести пятнадцатый? - Да. - Давай! – грубо сказала тётка, и посмотрела на Наташу, как на последнюю… Вчерашняя хоть и явно насмехалась над ней, понимая в чем дело, но такого презрения не излучала. Наташа быстро отдала ключ и ушла. За оставшиеся тринадцать дней Андрея она больше не встречала. А потом, уже дома, обнаружилась задержка. Через какое-то время стало ясно – авантюра удалась. В отпуск Наташа съездила не зря: она беременна! - Ну, а кто он вообще? – допытывалась Дарья. - Мам, ну какая разница – кто? Мы же с ним сразу договорились: он просто мне поможет! - Ну да, ну да. А отчество-то ты ребеночку какое дашь? - Мам, ну какое дам, такое дам! Я же буду сама рожать. С моих слов и запишут. - Ну а какое запишут с твоих слов? - Мам, ты покойника достанешь и то, честное слово! Ну, Андреевич. - Думаешь, мальчик будет? - Увидим. В срок родился здоровенький мальчик. Назвали Костей. Константин Андреевич, и фамилия мамина – Пузырева. Наташа сына полюбила, когда он был ещё у неё в животе. А когда увидела, так просто с ума сошла. Нет, какая она молодец, всё-таки. Всё не зря было! Всё не зря… Шли дни, недели, месяцы. Годы. Два с лишним года прошло. Андрей в очередной раз застыл, погрузившись в свои невеселые думы и глядя в окно. Хлопнула дверь – вернулась мать. - Помоги с сумками! – крикнула. Андрей пошёл помогать. - Опять дурью маешься? – спросила Галина Сергеевна, администратор регистрации гостей в гостинице «Рига». – Съездил бы уже давно, Казанова. - Да не нужен я ей! Договор был, что никто никого не ищет. Замужем она, наверное. Просто от мужа не смогла родить. Наверное… - У тебя всё «наверное», а сам и не знаешь ничего. Я тебе зачем адрес нашла? Поезжай, не майся дурью. Не могу уже смотреть на тебя! - Я могу уйти, не будешь смотреть. - Желательно, сразу на вокзал. – ехидно сказала Галина. – Что ты теряешь-то? Ну, замужем она, увидишь, и вернешься. Всё! - А если… - А если не замужем, вы поговорите. Всё! – она помолчала и добавила. – Хорошая девка. Мне глянулась. Смешная. Скромная. Однажды он собрался и всё-таки поехал. Поднимался на третий этаж пятиэтажки, а ноги так и норовили подогнуться от страха. Андрей собрался нажать кнопку звонка, как вдруг дверь открылась. На пороге стоял маленький мальчик, а позади – Наташа. - Ой. – только и сказала она. - Ты прости, что я вот так… но телефона же у тебя нет. А адрес мне мама ещё тогда дала. Я долго собирался. Если ты замужем, я уйду. А это он, да? – Андрей перешел на шёпот. – Как ты его назвала? - Константин. - Классный… можно? - Да… Андрей наклонился и осторожно взял мальчика на руки. - Приве-ет! Я – Андрей. - Он пока не общается толком. Погоди… какая мама тебе дала мой адрес? - Да моя же! Она работает в Риге. Ну, на стойке регистрации. Галина Сергеевна, вряд ли ты помнишь… - Я помню! Помню. Я еще порадовалась тогда, что именно она работала. На следующий день была злыдня какая-то… - А вы гулять собрались? Давайте я с вами. - Давайте. – Наташа улыбнулась. – Баул свой бросай тут, в коридоре. Они отвели Костю на маленькую карусель во дворе, кривую и облезлую – другой не было. Андрей крутил её одной рукой, второй придерживая сына. - Всё-таки, ты не замужем. Я рад… а почему? - Видишь ли, Андрей… - задумчиво сказала Наташа. – У нас тут совершенно не за кого выходить замуж. - За меня-то пойдёшь? – спросил он. Наташа вспыхнула и подавила желание отвернуться. Посмотрела на Андрея прямо и сказала: - Пойду. Чего не пойти? История на реальных событиях, рассказанных читательницей. Наташа вышла за Андрея, они живут вместе и по сей день... Автор: Ирина Малаховская-Пен.