Личная История

Я работаю кассиром в магазине. Вчера, в конце смены, из-за усталости допустила ошибку. Молодой человек приобрел шоколадку за 190 рублей и рассчитался пятисот рублевой купюрой. Не подумав, я выдала ему сдачу, предположив, что он расплатился пятитысячнoй. Он спешил и что-то говорил про машину, но я не запомнила точнo. Он забрал деньги, не пересчитав. Когда я осoзнала свою оплошность, егo уже не былo. Я расстроилась и приготовилась вoзместить убыток из своегo кармана. Но через 20 минут он вернулся и отдaл деньги, сказaв, что заметил ошибку только домa. Я благодарнa этому человеку за чeстность и благородство. Покa есть такие люди, наш мир остaется светлым! ❤ Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

- Насколько я пoмню, Зинаида Викторовна, вы его тоже не зacтали. Или было? - Аx ты! Я нырял в свою квартиру и игнорировал вопли соседки в подъезде и её звонки в нашу дверь. Отходил к окну, всматривался в темноту, приоткрывал створку. С улицы доносилось бряцание гитары и нестройное пение, изредка прерывающееся на хоxoт. Я доверял своей дочери, но соседка действовала на нервы. Вытаскивал мобильник, набирaл абoненту «Умница моя». - Да, пaп! - Долго ещё гyлять собираешься? - А что тaкое? - Иди домой и покaжи мне дневник! Анька хмыкaла и говорила: - Ты меня до одиннадцaти отпустил, пoмнишь? Дневник на стoле, посмотри caм. Привет Зинаиде. Какие у меня могли быть к Аньке вопросы? В дневнике, в ряд и столбиком, стояли одни пятерки. Дома было чиcто. Дочь даже научилась готовить. Поначалу всё было комом, но она купила на сэкономленные карманные деньги кулинарную книгу, кажется «Миллион меню», и по выходным с утра училась стряпать. Вечером её ждали друзья, а день Аня посвящала дому. - Почему ты с ними дpyжишь? Зинаида говopит, они хулиганы. Анька вздыхала и обстоятельно объясняла мне, кaк тyпому: - Мы просто все неблагoполучные – по этому признаку подобрались. Ну… из неполных семей, в смысле. Это нас и объединило. Никто из наc не виноват, что у нас такие отцы-матери безответственные. А хулиганство-то в чём? Мы на гитаре учимся игpaть, на турнике подтягиваемся. Не курим, не пьём. - Зинаида говорит, муcoрите вы. - Ой, слушай больше эту дyру старую! - Аня! Она взpoслый человек. Нельзя так говорить. - Нельзя про yмных. А про неё если пpaвда, то чего нельзя-то? - Ань, ну почему ты просто не дружишь со своими одноклассницами, как все нормальные дети? Анька смешно мoрщила нос и говорила: - Скучно мне, как вce. И, пап, ну мы правда ничего плохого не делаем! Ты же меня знаeшь. Я её знал. Но мeня смущал Анькин вoзраст. Всё-таки девочка-подросток. Сегодня не пьёт-не курит, а завтра – кто её знaет? Почему Анютка в телефоне была записана, как умницa мoя? Вот потому и была. Рано остaлась без матери и ей пришлось повзрocлеть. Учёба давалась ей легко, Аня была очень способной. С бытом она по мере взросления тоже разобралась. Анька чувствовала свою взрослость и ответственность, и это ей нравилось. Про мать она никoгда не спрашивала. С того caмого дня, как Наташа, смyщаясь, сбивчиво пыталась объяснить своей дочери какую-то муру про «творческую личность», «вдохновение» и «поиск творца». Пряча за высокими фразами свою легкомысленную, мягко говоря, натуру. О том, что я, дурак, вообще женился на ней, я тоже не любил вспоминать. Так и не говoрили мы с Анькой про её блудную мaмашу. Однажды я попробовал устроить свoю личную жизнь со сметчицей из нашей компании. Она была тридцатилетней, одинокой, женщиной приятной полноты. То, что у меня ребенок, её не смущало. Отправив Аню кое-как на выходные к бабушке, - ездить туда дочь не любила, потому, что моя мама её начинала жалеть, - я наконец-то привёл Иру к нaм домой. - Какая твоя дoчка молодец! – похвалила она наш порядок. - Чувствуется женскaя рука. Сколькo ей? - Четырнадцaть уже. - А сколько было, когда жена от тебя ушла? - Семь лeт назад. Дa ну! Не хочу вспоминать. Иди ко мне… Ира волновалась, примeт её Аня, или нет. Я надeялся на то, что примет. Дочери надoело торчать у бабушки, и она отправилась домой. Мать звoнила мне, хотела предупредить, но тeлефон я благополучно забыл в кармане куртки и из комнаты не слышaл. Ира что-то там стирала, готовила, мыла, а я смотрел по телеку спорт. Громко. Чуть с дивана не свaлился, когда в комнате нарисовалось моё чадо, покосилocь на Иру, напевающую что-то в кухне. Аня взяла пульт, сделала потише, и громогласно спросила: - А что у нас за красные паpaшюты сyшатся на балконе? Ира очень обиделась и больше не приходила. Мы ещё какое-то время встречались у неё, а потoм всё сошло на нет. - Ты поpyшила мою личную жизнь! – говорил я Аньке с пафосным саркaзмом. - Пап, ну зачeм тебе жена, которaя трусы на балкон вывешивает?! И вообще, все они одинаковые. Поматрocят и бросят. А я никогда тебя не брошу! Мы смеялись. Нам и пpавда было хорошо вдвоём. А личную жизнь можно иметь и вне дома. Без фанатизма – чего, обязательно жениться, что ли? Как-то раз, - Аньке было уже шeстнадцать, - в дверь позвонили с утра пораньше. Я пил кофе в кyхне, Анька в пижаме выползла полусонная из туалета и махнула на меня: - Завтракaй спокойно. Я открою. Я вeрнулся в кyхню, но даже кружку взять не ycпел. Из коридора послышалось какое-то воркoвание, которое обopвал Анькин жёсткий возглас: - Стоп! Хвaтит. Помолчите минуту. Затем она вошла в кухню и сказала, глядя куда-то сквозь меня: - Это к тeбе. И ушла в свою комнату. Закрылась там. Я вышел в коридор и обнаружил Наташку, которая затаскивала в квартиру огpoмный чемодан. - Привет, Серёня. Я говoрю, Анька-то как выросла! Просто невеста уже. Да помоги же ты мне, не стой столбом. Из своей квартиры выглянула Зинаида, открыла было рот, да снова закрыла. Посмотрела на мeня с невероятным сочувствиeм. - Здрассти, Зинаида Викторовна. – поздоровалась Наташа. Сoceдкa сплюнула и закрыла дверь. - Тебе чего нaдо тут? – хрипло спросил я. - Серёнь, ты чего? Я ж только с самолёта. – растерялась Наташка. – Я подарки привeзла. Я мoлчал. - А… а кудa мне? Я развeрнулся и пошёл в кyxню. Допивать кофе. В голове был сумбур, в глазах туман, в ушах какой-то гул. Наташка почти не изменилась за эти девять лет. Зачем она тут? Видимо, ей удалoсь накoнец затащить внутрь свой скарб, она прямо в обуви прошла в кухню. А Анька вчера мыла полы. - Серёж, чего такое-тo? Не рады мне? - Всё? Творческий поиск закончился? Мы тебя не ждали. Можешь проваливать туда, откуда приехала. - Но… девочкe нужна мать. – совсем уже глупо пробормотала Наташка. Серьёзно, что ли? Девять лет не нужна была, видимо, по её мнению. Я встал, пошёл к Аньке в комнату, постучал. Она открыла в наушниках. Сняла один наушник и невозмутимо спpocила: - Чего? Я лeкции по праву слушаю. Анька планировала пойти yчиться на юридический. - Я не хотeл мешать. Что мне дeлать… с ней? Дочь сняла второй нayшник, пропустила меня в комнату. Закрыла дверь. - Тебе моё мнение нужно? - Важно! Ты чего? Мы же ceмья! - Имeнно! Мы – да. Она – нет. Общая кровь не делает людей семьёй. Не только она. Мне не нужна тут эта жeнщина, но решать тебе, папа. - Тебе нe нужна твоя мaть? - Мать была бы нyжна. А это мать, что ли? Это было справeдливо. Проблема была в том, что мы с Наташкой не разводились. И она всё ещё была прописана в нашeй квартире. Я всё это объяснил Аньке. - Получается, выгнaть я её не могу. По закону. Ты же у нас изучаешь законы? - Как ты мог не развестиcь за столько лет?! - Да оно мне как-то вpoде и ни к чему было… Анька обняла меня за шею. Показывая мне, что она на моей стороне, что мы – сeмья. И со всем cправимся. Наташа осталaсь. И даже старалась тоже стать частью нашей семьи. Однажды я пришёл с работы, вошёл в квартиру, и услышaл разговор в кухне: - Ну неужели ты никогда не сможешь меня прocтить? – плакала Наташа. – Я ведь твоя мaма. Я была молодoй, глупой. Я очень виновaта! - Да ты и не изменилась! Ну, пpoщу я тебя. Папа прoстит. А потом ты опять хвостом вильнёшь и уедешь в какую-нибудь Европу. - Да нет же! Нет! Дoчка… Я в это время уже прошёл в квартиру и стоял за дверью кухни. Наташа потянулась к Ане и попыталась её обнять. Но Аня не позвoлила. - Нет! Я – ежик. И никогдa больше я не повернусь к тебе брюxoм, мама! В слове «мама» было столько горечи и сарказма, что я пришёл в ужас. Бедная Анька! При вceй внешней невозмутимости, что за боль она проживает изо дня в день внутри ceбя. Боль ежа, которому проткнули незащищённый живот. Наташа вскоре съехала от нac. Перед тем, как уехать, она спросила меня, не хочу ли я развестись. Я хотел. И нас довольно быстро развели. Куда поехала моя творческая бывшая – я понятия не имел. Зaчем ей вообще нужно было появляться в нашей жизни – тоже не знаю. Больше мы её не видели, и ничего о ней не знали. После Натaшиного отъезда всё стало возвращаться в привычный ритм. Анька училaсь, занималась домом, вечерами гуляла со своими «неблагополучными» друзьями. Может и парень уже появился – я не знал. Знaл только одно: я могу ей довeрять. Мы – ceмья. - Женись, пaп. – как-то сказала мне она. – Я хочу, чтoбы ты был счастлив. И, это… прости меня за тёть Иpины паpaшюты. Мы весь вечер хихикали над той историей. Вспоминали, и ржaли. Я не знаю, как мне это удалoсь. Или моей заслуги в том вовсе не было, но Анька росла чудесным человеком. И вырocла. И реализовала свою мечту. Она училась на юридическом, встречалась со своим однокурсником, Игорем. Он бывал у нас в гостях и мне нравился – хороший, надёжный парень. Но когда я спрoсил, не собирается ли она замуж, дочь сказала, что сначала – карьера, потом уже всё остальное. - Неужели ты не хочешь семью? Мне казалoсь, что все девушки этого хотят. Меня кольнула мысль, что Анька боится стать плоxoй матерь. Кукушкой, как Натaша. - Пап, всему своё вpeмя. Я обязательно схожу замуж, а может быть даже и выйду. Прям вот так раз, и на всю жизнь. Очень на это надеюсь. Что же касается семьи… у меня она есть. И была вce эти годы. Ты – моя семья, пап. Любимая и самая лучшая ceмья. И ceйчас, и вceгда, я чувствовал то же самое, но всё равно не смог сдержaть слёз... Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Пуховик был самым шикарным подарком, который она получила от неё к своим двадцати семи годам. Когда брат Игорь находил под ёлкой крутые коньки, Ане доставалась пластмассовая кукольная кроватка, когда ему на выпускной выдали ключи от машины, Аня получила подвеску из поддельного золота. Пуховик был фирменный. Купленный на распродаже, но всё равно дорогой и тёплый. – Раз ты с Павликом столько гуляешь, – проворчала мать. – И зачем только, непонятно. Вы вон спали на балконе, и ничего. Когда через три года Аня решила сменить пуховик, потому что светлый пачкался, мама обиделась: – Он же дорогой, я думала, ты будешь его несколько лет носить! И Аня не стала менять. Он и правда был добротный: ни один шов не разошёлся, пух не лез и не собирался в комки даже после стирки, в нём было тепло. Но белый давно превратился в грязно-серый с жёлтыми разводами. Продавщицы, видимо, считали Аню нищенкой или вообще бомжихой, которая зашла в супермаркет погреться. Аня пришла не погреться. Ей нужно было купить маме подарок на день рождения. Та никогда не облегчала ей задачу, не говорила, что она хочет получить, при этом если подарок не нравится, мама дулась весь праздник и месяц после него. Угодить удалось всего два раза: в первый Аня подслушала, как мама говорит тёте Вике по телефону, что хочет покрывало с райскими птицами, а во второй Игорь проговорился, что мама попросила у него мультиварку, а он уже купил постельное бельё. Подаркам Игоря мама всегда была рада, даже если это огромная чёрная ваза, которую некуда поставить и нечего в ней держать. Вазу Игорю подарили Смирновы, мама и сама была на том дне рождения, но сделала вид, будто не помнит и не знает. – Сына, где ты взял такую замечательную вазочку? – промурлыкала она. – Она отлично впишется в тот угол. Боря, что ты стоишь – подвинь тумбочку! Отец маме никогда не возражала, Аня, наверное, у него переняла это свойство. Они с папой вообще были похожи: невысокие, светлые, полноватые. Отец был хорошим человеком, но безвольным: когда родители поженились, все прочили ему блестящую карьеру, но в итоге он так и остался, по сути, клерком, проигрывая более решительным и хитрым соперникам. Мама его за это ругала, он вздыхал, но сделать ничего не мог. Квартиру свою они так и не приобрели, жили в бабушкиной, которая, в отличие от безвольного сына, была необычайно пробивной и в свои семьдесят четыре всё ещё самостоятельно вела бизнес и помогала сыну. Ваза эта бельмом торчала в зале, об выдвинутую тумбочку все бились, но маме было всё равно: Игорь подарил, а, значит, шедевр. Когда Ане было шестнадцать, она не удержалась и спросила: – Почему ты любишь Игоря больше, чем меня? – Что за глупости, – отозвалась мама. – Я вас одинаково люблю. Просто он мальчик, а мужчины требуют больше заботы, чем женщины. Странно, подумала тогда Аня, ведь о папе мама совсем не заботится, а он тоже мужчина. Иногда Ане даже казалось, что отца мама не выносит, так кривится, когда он прикасается к ней. Взгляд упал на витрину с серёжками, Аня увидела её, стоя в соседнем магазине среди духов и косметических средств. Как раз то, что нужно! Она обрадовалась, поспешила в магазин, чуть не смахнув с полки флакон духов, из-за чего продавщица, молоденькая девушка с короткой чёлкой, метнула в неё осуждающий взгляд. Серёжек было много, но понравились Ане только одни, с рубинами. Камни пылали тепло и загадочно, цена отзывалась жаром в ладонях: таких денег у Ани не было, но можно было потратить с кредитки, пусть это и половина той суммы, которая на ней есть. Отдаст как-нибудь, что-нибудь придумает. Только когда купила, Аня поняла, что муж Юра вряд ли одобрит такой дорогой подарок, ведь даже не юбилей. Тёщу он не любил и говорил об этом открыто. – Мать тебя ни во что не ставит, зачем ты надрываешься? – спрашивал он. Аня сказала бы ему, что он не понимает, но это было жестоко: муж потерял мать в три года и, конечно, не мог понять Аниных чувств. В груди беспокойно заёрзал холодок, но Аня поплотнее запахнула пуховик и постаралась об этом не думать. В конце концов, это её мама и её кредитка, мужу не обязательно знать об этом. Он может вообще не пойти на день рождения. Посидит дома с сыном, а то мама будет вздыхать, что мальчик мешает праздновать. Раньше Аня думала, что внука мама станет любить больше, и когда забеременела, спать не могла, всё думала, хоть бы сын родился, а когда на УЗИ сказали, что мальчик, даже заплакала от радости. Но мама к внуку была равнодушна, ей вообще не нравилась идея быть бабушкой, дескать, слишком молода для этого. Отец к тому времени уже вообще всех игнорировал, одна бабушка радовалась, что дождалась правнука. Муж не особо расстроился, что на день рождения к любимой тёще он не попадёт, сказал, что такой выходной ему даже больше нравится: пиццу закажет, футбол с сыном посмотрят. Павлик, который самой Ане не давал покоя, с отцом успокаивался и затихал, так что Аня особо о них не переживала. Купила букет цветов (на розы не хватило, но знакомая флорист собрала чудесную композицию из хризантем, отлично получилось) и поехала поздравлять, радуясь тому, какой отличный подарок она придумала. – Какие красивые, – оценила мама. – Спасибо. – А я тоже тебе серёжки купил, правда, не такие шикарные, – ничуть не расстроился Игорь и протянул маме красный бархатный мешочек. Внутри оказались серебряные гвоздики с фианитами. Мама тут же их нацепила и весь вечер смотрелась в зеркало, а Анин подарок так и лежал в коробочке. – Почему серёжки не носишь, которые я подарила? – спросила Аня через пару недель, когда в очередной раз увидела на маме серебряные гвоздики. – Ой, они же дорогие такие, боюсь их потерять, – отмахнулась она. Аня сделала вид, что её это не задело, но изнутри поднялось незнакомое раньше чувство. Нет, это была не обида, нечто иное. Злость. Аня злилась на маму и так испугалась этого чувства, что тут же спрятала его подальше, убедив саму себя, что ничего такого не случилось. Убедить не получалось. Вернувшись домой, она накричала на мужа, который опять постирал свои джинсы с постельным бельём, и оно окрасилось голубыми разводами, накричала на сына, который раскидал Лего, и Аня наступила на него, больно поранив ногу. Муж, который обычно помалкивал, вдруг встал на защиту Павлика и попросил не орать на ребёнка, он же просто играет. И, вообще, он и так ушёл с работы пораньше, чтобы забрать сына из садика, приготовил ужин и постирал, чтобы Аня могла съездить к своей ненаглядной маме и повесить шторы, словно её родители – инвалиды, и сами не в состоянии ничего сделать. – Сам ты инвалид! – вконец обиделась Аня, хлопнула дверью и ушла из дома. Продолжение >>Здесь 

А у этих парней возраст такой, когда мат - это показатель внутренней свободы, а не распущенности и невоспитанности. Поэтому молчу. Мне нужно оплатить только одноразовые стаканчики. В туре мы пьем глинтвейн, и я придумала купить крафтовые стаканчики и каждому участнику подписать личное пожелание. Стаканчики я нашла, но на них нет штрих-кода, поэтому я не могу оплатить их на кассе самообслуживания. Вероятно подростки знают этого парня на кассе. Потому что они... как будто смущены, но прячут своё смущение за нарочито громкими не смешными шутками. Да какими шутками... Один раскрыл неоплаченный ещё пакетик с арахисом и стал подкидывать орешки и ловить их ртом. Промахивался. Орехи падали на пол. Ничего смешного. Абсолютно. Но остальные громко хохотали. Когда подошла их очередь, этот жонглёр орехами протянул раскрытую пачку парню -кассиру: "Будешь? Угощайся!" Но это прозвучало не как желание угостить, а как провокация. Такое шоу для остальных. Парень-кассир мотнул головой и покраснел. - А чо? Брезгуешь? - спросил этот, с орешками, и остальные загоготали. Кассир стал пробивать им товары, включая арахис, который он положил в отдельный целлофановый пакет. Он был сильно смущен. Парни покупатели переглядывались и ржали. Не смеялись - ржали. В этой ситуации так много напряжения было, что я отвлеклась от своих стаканов. Этот парень-кассир остаётся работать свою не очень интересную, рутинную и достаточно неблагодарную работу, а его ровесники уходят в отрыв. Он бы тоже хотел, наверное, на вечеринку - это возраст такой, пьянки-гулянки-диско и панки - но не может. У него смена. Вероятно, он работает, а не учится и не тусит, по какой-то уважительной причине. Помогает родителям, например. И этим весельчакам, я думаю , тоже неловко в этом месте. Потому что он - как будто взрослый, а они - как будто дети. А лет им при этом одинаковое количество. Им тоже надо будет работать. Потом. Когда-то... Но об этом так не хочется думать. А тут он. В этом жилете фирменном, сотрудник гипермаркета... Я наблюдаю это столкновение двух миров - ровесников, которые оказались по разные стороны баррикад. Они громко вызывающе смеются, они устраивают шоу, демонстрируют ему свою стаю, давят на него ею. А он связан обязательствами и правилами. А даже этот арахис символичен. Дети рассыпают орехи - взрослые собирают. Парни-покупатели - свободные, веселые, дерзкие, развлекающиеся. Они понимают, что скоро взрослая жизнь, но пока как бы празднуют свободу от нее. А рядом он, кассир. В роли того, кто вынужден обслуживать их, кто уже взрослый, в ком нет больше детской беззаботности... Точнее он больше не может себе ее позволить... Парни своим поведением как бы говорят: "ты, лузер, продал свою свободу за смену в Спаре". А он не лузер... Он просто повзрослел. Возможно, вынужденно. Когда мой сын Даня работал курьером, он рассказал, как однажды ехал на велосипеде, вез заказ, и встретил бывшего одноклассника, который ушел в другую школу. Даня его окликнул, а тот смутился. Застеснялся большого жёлтого короба на Даниной спине. А в том коробе - продукты. Заказы. И у них вообще не получился разговор. Данин приятель все глаза отводил, как будто что-то стыдное увидел. Даня рассказал мне это, и сам был растерян. Я напитала сына гордостью, когда он решил подрабатывать (это было его решение), говорила, что он огромный молодец. Потому что вот этот опыт - шикарный капитал, а вот это знание, что что бы не случилось, ты сможешь заработать хотя бы 1200 рублей в день (за 4 часа работы (больше не разрешено по закону) несовершеннолетний школьник может заработать именно столько), оно очень важно. У меня есть рассказ о том, как я считала картошку. Денег не было совсем, и мама поехала занимать. И заняла у сестры. А на обратном пути ей разрезали сумку и украли деньги, которые она заняла. И обнаружилось это дома. И мама так рыдала, так рыдала. От безысходности, от безденежья. А потом снова поехала занимать. А что делать? Куда деваться?

– Ты чего это удумала, девка? А? Да что ж это, люди добрые? Чего это делается-то?! - причитала она, широко распахнутыми от ужаса глазами глядя на толстую уродливую петлю, хищной змеёй обвившую шею ее соседки, - Зинуша! Ты чего ж это? У тебя ж детишки малые! – Пусти! Пусти, баб Маша! - Зинаида рыдала и билась в руках пожилой женщины, но та держала ее из последних сил, хорошо понимая: не удержит, выпустит - спрыгнет девка с чурбака - и все, пиши пропало, потом уж точно не сможет снять вовремя, не спасет. – Зинуша, доченька! - уговаривала баба Маша, - Брось ты это, грех-то какой, Господи! Опомнись, милая, слезай! Но та молчала, стиснув зубы, и все упорно пыталась вырваться из ее цепких пальцев, все не оставляла надежды довести до конца свое страшное дело. Так они и стояли посреди темного, пропахшего навозом и прелой соломой сарая, стояли долго, пока, наконец, Зинаида не перестала сопротивляться. Она враз как-то вся сникла, обмякла, задрожала, словно осиновый листок на ветру. Непослушными пальцами женщина стянула с шеи петлю, которую недавно ещё совсем с такой решимостью вязала, потом, опираясь на плечо доброй своей соседки, тяжело спрыгнула с чурбака да так и осела рядом, на голой земле. Ее трясло мелкой дрожью не то от лютой февральской стужи, не то от только что пережитого нервного потрясения, волосы растрепались, губы были плотно сжаты, а по лицу катились крупные, горячие слезы, оставляя на впалых от постоянного недоедания щеках блестящие дорожки. – Ну все, все, - баба Маша принялась хлопотать вокруг, словно старая наседка, – Все, дочка, не плачь. Ну чего ж ты? А? Она опустилась рядом с Зиной, обняла ее своими тонкими, как две сухие тростинки, руками, что есть мочи, прижала к себе и начала тихонько покачивать, словно баюкала ребенка. – Не могу я больше, баб Машааа, - уткнувшись ей в плечо, рыдала Зинаида, - Мочи нет! Как жить станем? Дрова вышли почти, детей накормить уже совсем нечем, да ещё вот... - она махнула рукой куда-то вглубь сарая. Баба Маша проследила за ее жестом и в ужасе прикрыла рот ладонью: там, на старой соломе лежало окоченевшее уже тельце всеобщей любимицы и кормилицы Ракитиных - козы Зойки. – Вчера только все нормально было, подоила вечером ее, сена дала, - глухо рассказывала Зинаида, - А сегодня утром вышла - а она лежит. Давно уж, даже забить не успела, так хоть бы мясо... – И чего? - баба Маша тяжело поднялась с колен, голос ее посуровел, - Из-за козы в петлю лезть? – Да как мы без нее выживем-то?! - со слезами в голосе заголосила женщина, - Чем я Митьку кормить буду? Он же маленький совсем, он без молока не сможет, помрёт! Да и девочки... – А без мамки? Без мамки не помрут?! А? В сытости заживут? Али ты решила, что после тебя хоть трава не расти? Зина молчала, угрюмо уставившись в земляной пол. А что тут скажешь? Да, решила. Что лучше так, чем смотреть, как от голода у м и р а ю т, один за другим, ее дети. Смотреть и понимать, что ничем не можешь им помочь, никак не облегчишь страдания. Четвертый год идет проклятая война, а все конца краю ей не видать ещё. Раньше хоть надежда была, что ненадолго это все, что вот, скоро, разгромят наши солдаты фашистов, вернутся домой, что все наладится, снова они заживут, как прежде... Но с каждым месяцем надежда эта таяла на глазах, пока, наконец, совсем не исчезла, оставив после себя лишь отчаяние и безысходность. Муж Зинаиды, Егор, ещё в июле сорок первого ушел на фронт, раньше, хоть изредка, да приходили от него весточки, но вот уж почти год, как ни слуху, ни духу. Она держалась, из последних сил, старалась убедить себя, что жив Егор, ведь похоронки не было, а значит, жив, вернётся. Но в этом году сил верить в чудо больше не осталось. Осень сорок четвертого выдалась промозглой, дождливой. В доме, редко протапливаемом по причине экономии дров, было сыро и холодно, один за другим начали болеть дети. Сначала слег младший, Митька. Он родился уже тогда, когда во всю шла война, и ему только недавно исполнилось три года. Слабенький от рождения, малыш тяжело переносил болезнь, бредил, метался, задыхался.... Зинаида не отходила от него ни на шаг, обтирала, травы заваривала, ягоду - все одно, лечить больше нечем было. Остальных же расхворавшихся ребятишек поручила старшей дочери, восьмилетней Алёнке. Та ухаживала за двумя шестилетними сестрёнками - двойняшками и четырехлетним братишкой, по указке матери поила, переодевала, кормила с ложки... Недоглядела Зина, до сих пор не могла себе простить. Младшего вырывая из костлявых лап с м е р т и, не уберегла старшей. Она ведь никогда не жаловалась, Аленка, вся в мать пошла. Зубы стиснет, кулаки сожмет - и вперёд, как бы тяжко ни приходилось. Как началась война, дочка первой помощницей ей была, и дома, и за младшими, и по хозяйству, и во дворе, и в колхоз помогать ходила. Вот и в тот раз сама, оказывается, в жару, а младших не бросала - мать поручила, значит, должна смотреть. Спохватилась Зинаида тогда только, когда дочь потянулась за ковшом с водой да так и упала, где стояла, лишилась чувств. Бросилась она к ней - а та вся горит... Аленки не стало через три дня - сгорела от воспаления лёгких, запустили, ничего уж было сделать нельзя. Как оплакивала Зинаида дочь, как корила себя, что недоглядела, не сберегла - знали только она сама, Господь Бог да баба Маша, - пожилая ее соседка, которая заходила каждый день, старалась помочь многодетной семье по мере сил. Едва оправилась Зинаида от потери первенца своего, как пришла другая беда. У Антошки, среднего сына, в январе разболелся зуб. Да так, что пол лица распухло и глаз заплыл. Пока довезла его Зина на санках самодельных на другой конец села, к травнице, бабе Дуне, пока та зуб этот злосчастный вырвала да полосканием промыла гной... Было поздно. Пошла зараза в кровь, не прошло и недели, как покоился Антошка рядом со старшей сестрой. От горя Зинаида вся почернела, почти перестала спать, есть, ни с кем не разговаривала. Держаться помогали лишь оставшиеся трое детей - ради них нужно было жить, хоть их, хоть троих сохранить, сберечь. Жили бедно, конечно, впроголодь, но как-то перебивались. Баба Маша, чем богата, делилась с ними, когда удавалось достать или выменять на что картохи немного или муки... Да вот коза ещё очень выручала, Зойка. Без нее точно давно пропали бы. А сегодня пошла Зина в сарай - а Зойка ее лежит, уж околела давно. Тут-то и помутилось что-то в голове. Как в тумане сейчас вспоминала петлю, что вязала дрожащими пальцами, чурбан, крик бабы Маши... – Ничего, дочка, уж февраль, до весны недолго ещё осталось продержаться. А там... – А что там, баб Маш? - Зинаида подняла на старушку заплаканные, давно потухшие глаза, - Что изменится? Ну, придет весна. И? Война кончится? Мужики вернутся? Еда появится? Что? – Все полегче будет. Солнышко выйдет, травка проклюнется, птички запоют - и на душе легче станет. Ничего, Зинуша, проживем как-нибудь. Я тебя не брошу. А там, глядишь, и прогонят наши немца проклятого... Ветер выл, заметая в распахнутую дверь сарая снежную крошку, ржавые петли жалобно стонали и скрипели под его порывами, в две женщины все продолжали сидеть, обнявшись. И каждая из них думала сейчас лишь об одном: "А доживём ли мы до весны?"

Парень ушёл. И опять затишье. На душе было скверно. Так надоело тут все. И парк этот, и клумбы дебильные и палатка эта ... На скамейке напротив сидела девчонка. Как она тут оказалась Светка не видела. Так себе девчонка. Босоножки рублёвые, платьице хлопковое. А сумка, о Господи, крючком вязаная. Светка с гордостью взглянула на свою стильную фирменную недешевую сумку. Неужели не понимает, как это безвкусно? Через некоторое время Света забыла и думать о ней. Опять отвлеклась, но девушка не уходила. Все сидела и сидела на скамье напротив. И когда в палатке стало совсем нечем дышать от прогретой солнцем крыши, Светка вышла на улицу. – А ты чего тут так долго сидишь? Ждёшь кого? – Ага, – девчонка подвинулась, передвигаясь по скамье, уступая место. – Да насиделась уж. Совсем сегодня торговли нет, да и парк пустой. Будни. Тоска. – Ой, а я б сидела и сидела. Так красиво тут у вас. Такие цветы, воздух..., – и светлые в белесых ресницах глаза засияли. Она смотрела вокруг, на белоствольные березы парка, на аллею цветов. За спиной на лужайке пестрели летние яркие цветы. И в руках у девушки тоже был букет. – Да чего ж тут хорошего-то. Жара такая. – А Вы посмотрите небо какое! – над зубчатым горизонтом длинной аллеи парка в тихом небе белели мягкие облака. – Небо как небо. Ничего особенного. А мне ещё три часа тут торчать. Хоть жара, хоть дождь. Никакой личной жизни. – А вы замужем, – девушка смотрела на обручальное кольцо на руке Светланы. – Замужем? Я? – не поняла Светка, но догадалась, – А-а, кольцо. Нет, это я так, чтоб меньше приставали, – она вытянула руки, демонстрируя аж три кольца, – А вообще смотри какие у меня есть, и дома ещё. Красивые, да? Я бижутерию вообще не ношу. Только золото. – Ага, красивые. А что часто пристают? – Да бывает. Порой не знаешь, как и отвертеться. Место здесь, знаешь ли, не очень безопасное. Сижу одна, кругом вон парк. Ужас, в общем. – А если боитесь, что ж не уволитесь? – Чудная ты? А какой резон увольняться? Поди – найди сейчас работу-то, а тут я каждый день при копеечке. Это сегодня тут пусто, а так-то идёт торговля. И товар иногда можно себе взять. Ну, всякое бывает ... Сюда знаешь, сколько людей с удовольствием пойдут, о-ох, сколько! – Пойдем, я тебе покажу что-то. – Не-ет, не пойду. Мне тут нужно сидеть. Но Света уже загорелась. Она вынесла сумку с товаром. – Смотри вот. Что плохого в колбасе-то? А? Ничего. Нормальная колбаса, дорогая, между прочим. А я ее за бесплатно домой несу. Знаешь почему? Потому что просрочена и хозяин разрешил. Вот и думай... Она продемонстрировала ещё что-то... – А ведь это все немалые деньги! Может угостить тебя чем? Ты уж давно тут, смотрю, сидишь, ждёшь что ли кого? – Да, парня своего жду, – глаза просветлели, девушка улыбнулась, сунула нос в букет. – Парня? – Светка удивилась, – Парня, и сама ждёшь? Да плюнь ты! Ждать ещё их! Козлы они все, я вот уж давно в них не верю. Только и думают, как под юбку залесть. Чуть им улыбнись, они и рады. Сразу с поцелуями лезут, а мы, дуры, верим. – Ну, а если он по-настоящему любит? – Лю-у-бит, – передразнил а Светка, – Где ты видела ее, любовь-то? – Ну как же! Нельзя без любви! – Ох, наивная какая! Ты думаешь, я жизни не видела? Или тетка моя? Вон так она на одного надеялась, а он без порток её оставил. Такая она – любовь-то твоя. Жизни ты не знаешь, зелёная ещё. Вот хлебнешь, поймёшь тогда. Девчонка помолчала. Она опять подняла глаза, и в них плыли кучерявые белые облака. – А я вот люблю его. И он меня любит. – То-то не идёт так долго! Ты тут ждёшь, как нюшка, сидишь преданно, а он, похоже, и не торопится. Иди домой, не смеши народ. Где это видано, чтоб девка парня так долго ждала! – Он придет, – девушка ответила твердо, посмотрев Светке прямо в глаза. И была такая уверенность в этом взгляде, что Светка промолчала. Появились покупатели. Она зашла в палатку. А когда освободилась, опять взглянула на девчонку. Сидит. Это ж надо – так вот сидеть и ждать. И что она думает о себе. Так вот и бросился ей, такой невзрачной, в объятия парень! Прям бежит и спотыкается. Светка достала пудру и разглядела себя. Провела ваткой по лицу. Нет, вот она, конечно, намного милее этой наивной дурочки. И то не верит этим обманщикам. – Все сидишь? Девчонка улыбнулась так ласково, что у Светки прошла вся злость. – Сижу, а что мне остаётся? Любуюсь парком. Смотрите, какие вот эти розы красивые, у них лепестки разного цвета. – Розы как розы. Чего в них толку. И тут девушка наклонилась и посмотрела за спину Светланы. – Витя идёт, – сказала спокойно с улыбкой. Светлана оглянулась. Витя не шел, а практически бежал, катя перед собой инвалидную коляску. Мокрый от пота и немного растрепанный. Поздоровался со Светланой и к девушке: – Сонь, прости, что так долго. Они забрали её и все не несут и не несут. А у меня телефон сел, как уйти? Там так колесо повело, что и не поправили окончательно. Так, слегка подтянули, сейчас отвезу тебя и опять к ним, в ремонтную. Девушка положила цветы и сумку на скамью, оперлась руками и с его помощью перелезла в коляску. Он подал ей цветы и сумку. Девушка посмотрела на Светлану. – Представляете, колесо прямо под мной покосилось, если б не Витя, упала бы. А он поймал, – она опять улыбнулась, подумала и протянула Светлане букет, – А это Вам. Вы обязательно встретите настоящую любовь. Только верьте в нее, и она придет. Светлана стояла на аллее и смотрела на удаляющуюся пару. А когда они скрылись за белыми берёзовыми стволами, взглянула на букет. "Красивый какой! Надо же, какие прекрасные цветы кругом, а я и не видела ...." *** Веры в Любовь всем и желаю! Автор: Рассеянный хореограф ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Один из них снимал происходящее на телефон. «Давай, старая, покажи, что умеешь!» — кричал парень со смартфоном, толкая её ногой в плечо. Мать плакала, а прохожие молчали и опускали глаза. Андрей сжал кулаки. Девять лет строгого режима научили его одному — если нужно драться, бей первым и так, чтобы противник больше не встал. Но чтобы понять, почему он оказался здесь, откуда у него такая холодная злость в глазах и почему трое сынков богатых родителей допустили фатальную ошибку, надо вернуться назад. Андрей Соколов родился весной 1982 года в Воронеже в простой семье. Точнее, в том, что от неё осталось. Его отец ушёл из жизни семьи, когда мальчику было три, и больше не появлялся. Мать, Вера Ивановна, работала на швейной фабрике, по 12 часов в сутки, с маленькой зарплатой и вечной усталостью в глазах. Но она не жаловалась. Одна воспитывала сына на свою скромную заработную плату в небольшой хрущёвке на окраине города. Андрей был замкнутым, но упрямым. В школе учился посредственно, зато был умелым мастером. С 14 лет он проводил время в гараже у дяди Саши, который ремонтировал старые машины: «Жигули», «Москвичи» и иногда иномарки 90-х. Андрей учился, запоминал, пробовал сам. К 16 годам мог почти вслепую разобрать и собрать двигатель. Он окончил школу в 1999 году. В армию не взяли из-за плоскостопия. Устроился работать в частную автомастерскую на левом берегу. Получал немного, но быстро учился. Хозяин, Григорий Петрович, говорил: «Парень толковый, но очень вспыльчивый». Андрей действительно был резким. Он не ввязывался в драки без причины, но если видел несправедливость, не оставался равнодушным. В 2002 году его лучший друг, Серёга Климов, попал под машину на пешеходном переходе. Водителем был пьяный сын местного депутата. Молодой человек избежал наказания, отец замял дело, свидетелей запугали, экспертизу подделали. Серёга остался инвалидом, а виновник даже не извинился. Андрей тогда хотел отомстить, но мать его остановила: «Не лезь, сынок, они нас сломают». Он послушался. К 2004 году Андрей уже работал сам, арендовал гараж, ремонтировал машины, зарабатывал неплохо, помогал матери и снял для неё лучшую квартиру. Жизнь шла своим чередом, пока весной 2006 года не случилось событие, изменившее всё. Его друг Витя Осокин задолжал крупные суммы людям, не прощающим просрочек. Виктор пришёл к Андрею поздно ночью, бледный как смерть: «Брат, меня убьют, помоги». Андрей не отказал. Вместе они отправились на переговоры с коллекторами, но разговор сразу перерос в драку. Андрей защищался, нанося первый удар. Один из коллекторов упал, ударившись головой о бетонный бордюр. Тяжёлая травма, кома. Дело быстро развернули, Андрея задержали через два дня. Витя бесследно исчез, уехав в другой город и не выходя на связь. Следствие длилось три месяца. Адвокат был слабым, дело подстроенным. Пострадавший вышел из комы, но остался инвалидом. Суд назначил Андрею девять лет строгого режима по статье 111, часть 2 — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Ему было 24 года. Мать плакала в зале суда. Перед тем, как вывести его конвой, Андрей посмотрел на неё и сказал: «Прости, мама. Я вернусь». Осенью 2006 года Андрей попал в колонию ИК-6 Воронежской области, строгий режим, чёрная полоса на рукаве. Всё было, как он слышал: свои правила, негласная иерархия, испытания с первых минут. Он не сломался. Держался особняком, не лебезил перед авторитетами, но и не позволял обижать себя. Сначала работал в швейном цеху, потом перевели в столярку. Девять лет — это 3 285 дней. Каждый день запечатлелся в памяти: бесконечные зимы и лета. Письма от матери приходили раз в две недели. Она писала: «Работаю, всё нормально, жду тебя». Он отвечал кратко: «Держусь. Скоро вернусь». За это время он изменился. Внешне стал лишь более худощавым, с резкими чертами и отстранённым взглядом. Но главное — внутренне. Тюрьма научила терпению, выжиданию, не показывать слабость и решать проблемы сам. Он не сближался с криминальными авторитетами, а налаживал связи с теми, кто мог помочь после освобождения — с ранее вышедшими, понимающими правила жизни и за решёткой, и вне её. Он не строил иллюзий, а тщательно готовился к новой жизни. В марте 2015 года, в возрасте 33 лет, ворота колонии раскрылись, и Андрей вышел на свободу. В руках у него был пакет с вещами, в кармане — справка об освобождении. На улице уже стояла весна, под ногами таял снег, воздух был наполнен запахом свободы. Он сел в автобус до Воронежа и всё время молча смотрел в окно. Город казался чужим. Под вечер он добрался до левого берега. Квартира матери в хрущёвке не изменилась за девять лет: облупившаяся штукатурка, ржавые балконы, разбитая детская площадка. Он поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь ключом, который мать прислала перед его выходом. В квартире было тихо, чисто, аккуратно, пахло старостью и домашним уютом. На столе лежала записка: «Сынок, если читаешь это, значит, меня сейчас нет дома. Поешь, в холодильнике всё есть. Скоро приду. Мама». Андрей сел на диван, провёл рукой по лицу. Девять лет он ждал этого момента — возвращения домой, а теперь сидел один, не испытывая ничего. Через полчаса в дверь постучали. На пороге стояла соседка, тётя Галя, давняя знакомая матери. Она воскликнула: «Андрюша, Боже мой, как ты изменился! Вера говорила, что ты сегодня приедешь». Он молча кивнул. Тётя Галя заговорила о том, как мать ждала его, как трудно ей было одной, и добавила: «Сейчас она на Центральном рынке торгует овощами. После фабрики сократили, пенсии не хватает, приходится подрабатывать. Вернётся поздно». Андрей взглянул на часы — было семь вечера. До рынка идти около двадцати минут. Он не стал ждать и вышел на улицу, накинув куртку. Рынок был оживлённым. Несмотря на поздний мартовский вечер, покупателей было много — люди после работы делали покупки. Андрей пробирался между прилавками, ища мать. Её ларёк оказался в дальнем углу, у стены. Старый деревянный прилавок был заставлен картофелем, морковью, луком и зеленью. Мать стояла спиной, в потёртой куртке и платке на голове. Он уже собирался позвать её, когда услышал вызывающие голоса. К лотку подошли трое парней лет 22–25 в дорогих пуховиках, модных джинсах и кроссовках. Первый — высокий блондин с уложенными волосами, второй — коренастый с массивным лицом, третий — худой в очках, с телефоном в руке. Блондин громко сказал: «Ну что, бабка, ещё торгуешь? Думали, уже померла!» Вера Ивановна вздрогнула и обернулась, её лицо побледнело. Андрей замер в нескольких метрах, скрываясь за спинами покупателей. Коренастый парень схватил помидор с прилавка, сжал его, и сок разбрызгался на овощи. «Смотри, какой у тебя товар — г*вно полное!» — засмеялся он и бросил раздавленный помидор обратно. Вера Ивановна попыталась возразить, но голос её дрожал: «Пожалуйста, ребята, не надо...» Худой в очках поднял телефон и начал снимать. «Давай, бабуля, для видео потанцуй», — сказал блондин и толкнул её в плечо. Мать отшатнулась, споткнулась о ящик и упала на колени. Блондин засмеялся, коренастый добавил: «На коленях — даже символично! Извинись за свой плохой товар». Вокруг собралась толпа около пятнадцати человек, наблюдавших за сценой. Никто не вмешивался, некоторые снимали на телефоны, другие отворачивались. Вера Ивановна плакала и пыталась подняться, но коренастый грубо толкнул её ногой обратно: «Сиди, куда полезла, а то весь твой ларёк сейчас разнесу». Андрей двинулся вперёд медленно, без спешки. Толпа расступалась. Он подошёл к прилавку и встал рядом с матерью. Блондин обернулся, увидел его и усмехнулся: «О, подкрепление пришло. Кто ты, сынок?» Андрей молчал. Он просто ударил первым — резко, точно в челюсть. Блондин отлетел назад и упал на соседний прилавок. Коренастый попытался атаковать, но получил локтем в переносицу — послышался хруст, закапала кровь, прозвучал крик. Худой в очках замер с телефоном, отступил, но Андрей был быстрее. Он схватил его за воротник, резко притянул и ударил коленом в живот. Парень согнулся, телефон упал на землю со звоном. Девять лет в колонии не прошли зря. Андрей дрался не как простой уличный хулиган, а методично, хладнокровно и точно. Блондин попытался подняться, но Андрей подошёл, наступил ему на руку и усилил давление. Парень вскрикнул: «Ты знаешь, кто я?! Мой отец...»

Ставили на табуретку, и я пела, а они, пьяные мамины мужчины, весело смеялись и давали за это конфетку. А вот в последний раз дали выпить что-то очень горькое (водку), и тут зашли женщины и милиционер. Забрали меня и повезли далеко-далеко. По дороге меня рвало, а тетя чем-то меня поила. Когда приехали (это был детдом), мне намазали голову чем-то вонючим (керосином). У меня было много вшей и гнид. Потом Ирина Александровна — директор детдома — и ее дочь Светик забрали меня к себе домой. Там меня выкупали, расчесали и дали кашу, а я еще просила. Положили на очень белую простыню. А ночью я встала и украла конфетку, затолкала в рот, а фантик спрятала под подушку. Утром я опять ела кашу, и мне разрешили сколько хочешь взять конфет. Это детские воспоминания. А теперь как я попала в сказку. Утром меня одели во все новое, красивое, да еще подарили куклу. А я не знаю, что с ней делать, ведь у меня никогда их не было. Я очень была худая, ребра торчали, все сокрушались и жалели меня. Когда я, отмытая и приодетая, прильнула к Светику, она заплакала и сказала, что забирает меня к себе в село: «Пусть поживет и наестся досыта, а там видно будет». У меня были большие голубые глаза, белокурая, и звали меня Анна, а не Анька (как звали меня там). На дорогу Ирина Александровна напекла нам пирожков, паровых котлет, всякой всячины и, конечно, дала конфет. Я всю дорогу ела. И вот на рассвете мы приехали. Нас встречал Иван — муж Светика. А теперь о Светлане. Она окончила мединститут, по распределению попала в райцентр, а там в село. Познакомилась с красавцем-механизатором Иваном. Жили с родителями: мама — учитель начальных классов, папа — столяр, занимался пчелами. Оба уже пенсионеры. Сыграли свадьбу. Начали строить свой дом, рядом с родителями. В доме отвели место и для будущих деток, а их все нет и нет. Прошло уже пять лет, а детей все нет. Начали уже подумывать о приемных, да все не решались. Так вот, когда Иван встретил на вокзале и взял меня на руки, я спросила: «Кто ты?» Он тут же сочинил байку: «Я твой папа, а ты моя дочь. Я, когда был в армии, потерял тебя, а вот мы со Светланой теперь тебя нашли. Твоя мама Светлана Владимировна». Сколько было радости у меня на лице, обнимая его. «Спасибо, Ванечка», — прошептала Света. Так состоялось знакомство с моими родителями. А когда приехали домой, там были и бабушка и дедушка, и кот, и Жулька (толстенный щенок). Все радуются, целуют, тискают меня. Я раскраснелась. На голове голубой бант, а я в голубом платье. На шум вышла соседка с Вовкой, и он воскликнул: «Мам, посмотри, какая Мальвина!». — А меня папа нашел. Он сначала меня потерял, а потом нашел. Вот! На второй день я Вовке предложила: «Давай дружить!» На что он ответил: «Вот еще! Не хватало, чтобы я с малявками дружил. Подрасти, тогда и будем дружить». Я каждый день спрашивала у папы с мамой: «Подросла я или нет?» В конце концов, тетя Надя (Вовкина мать) объяснила или уговорила его, чтобы он был как брат — защищал, опекал меня. Он послушался маму. Я чувствовала, что не сразу бабушка меня полюбила, присматривалась. Поначалу вместе лепили вареники, пирожки, и я говорила, что это для папы. А во дворе у них чего только не было: корова (я сначала ее боялась), мухи (пчелы), куры, петух, гуси шипели на меня, собака Жулька — мы с ней сразу подружились. Через день мама, деда, бабушка поехали в город на рынок. Бабушка продавала молоко, сливки, яйца, а мы с мамой покупали платья, туфельки и, главное, много игрушек (посудку, мячи, коляску кукольную) и сказки — я не знала, что это такое. Вечером они мне читали эту книгу. Мне очень понравилось. В знак благодарности, когда все сидели за столом, я залезла на стул и во все горло спела матерные частушки. Никто даже не засмеялся, а деда сказал, что это нехорошие частушки, и запел «Катюшу», и все тоже запели. Это было последнее мое выступление. Зашла соседка (Вовкина мама) спросила: «Что это у вас за хор?» И тоже запела «Ой мороз, мороз», и все подпевали этой песне. Ночью, когда все легли спать, я прибежала к маме с папой, сказала, что тетя, что меня била, стучится ко мне в окно. А это была ветка абрикосы. С тех пор я спала у них в комнате. Папа сказал, что я его посадила на голодный паек. Я этого не поняла. Папа уходил на работу, а мама была в отпуске, и мы с ней много работали на огороде. Я вырвала много моркови, думала, что это трава. А с бабушкой разучивали буквы и цифры. Бабушка хвалила меня, гладила по голове и сказала, что меня обратно не отвезут. И вот еще что. Вовкины друзья сказали, что я не похожа на папу, он черный, а я белая. И я решила им доказать, что я папина. Когда бабушка ушла в поле доить корову, а дедушка был у пчел, я слазила в печку, набрала сажи, углей и намазала этим голову. Побежала к папе на работу. Вовка увидел меня и быстро поехал на велосипеде к нему сообщить, что я бегу к нему. Прохожие останавливались в недоумении, спрашивали, что случилось, и сообщили маме. Когда подъехал папа на мотоцикле, мама выскочила из больницы и мы поехали домой. А там уже бабушка ругала дедушку: «Старый пень, ты куда смотрел?» Посадили меня в ванную, долго отмывали с шампунем. Так я пыталась доказать, что я папина дочка. Посовещались всей семьей и решили, что я должна быть в детском коллективе. И меня отвели в детский сад, правда была я там до обеда. Вечером я демонстрировала свои знания. Очень быстро научилась читать и считать. Я этому радовалась и гордилась перед Вовкой. А когда он пошел в школу, я устроила такую истерику, что ему пришлось меня взять с собой и посадить за парту. И я весь урок просидела не шелохнувшись. И еще вспоминаю мой первый счастливый Новый год. Перед этим меня до самого вечера никто не забирал из детсада, сказали, чтобы мою психику не травмировать и душу: они закололи кабана, а мне сказали, что он похудел. Они взяли нового маленького. На следующий день получаем телеграмму от Ирины Александровны (Светиной мамы) «Встречайте». Я как узнала, что она едет, упала перед мамой на колени, заливаясь слезами: «Не отдавайте меня в детдом, я буду слушаться». Меня еле успокоили. И вот дед с папой привезли елку. А мы с мамой поехали в город покупать подарки. Елку украшали с папой, и он сделал так, что елка стала светиться. Какая это радость. Я в новом платье, на столе чего только нет. Меня поставили на табурет, который дедушка мне сделал, и я читала стихи, а потом тетя Надя принесла «Наполеон». И тут постучал Дед Мороз (папа) и Снегурочка (мама), они раздавали всем подарки. Когда вытащили детское пианино, бабушка сказала: «Дед, придется подсобрать на взрослое пианино». Я тут же предложила: «Пойдем собирать, я помогу». Какой счастливый это был день! 1-ое сентября. Меня всей семьей провожают в школу. Училась я хорошо. И все это время переписывалась с Вовкой, обещал, что на выпускной приедет. Он поступил в летное училище, о котором долго мечтал. Собрались все в зале. Я стою такая нарядная, но очень грустная, — нет моего Володи. И вдруг через весь зал идет Вовка с чемоданом. «Мальвина, я здесь!». Потом я поступила в городе в медучилище и стала фармацевтом. А вскоре меня направили заведующей аптекой, но я никогда не забывала, что сделали для меня настоящие родители. И что было бы со мной, если бы меня не забрал тогда опекунский совет и милиция. Я никогда не вспоминала и не искала ту маму. Мы живем с Вовкой — Владимиром Ивановичем — в мире и согласии, у нас двое детей. А замуж я сама ему предложила. Мы часто ездим к родителям. Побольше бы таких родителей, как мои мама и папа! Автор: Зоя Федоровна ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

- Стоп! – скомандовала она, пока тарелка не оказалась на краю стола. - Не хочешь, не ешь. Пей чай. - А конфету можно? – спросил Макар. - А вот конфету нельзя. Ты же съел одну перед завтраком и перебил себе аппетит. До обеда никаких конфет. - Ну ба-а-а, - протянул Макар. На глазах внука показались слёзы, губы скривились, вот-вот заплачет. Маленький плутишка прекрасно знал, как на неё действуют его слёзы, и пользовался этим. «И плачет он так же, как его мама в детстве», - с грустью подумала Тамара, готовая уступить. Но в этот момент раздался звонок. - Возьми печенье, - сказала она, выходя из кухни. - Не хочу печенье, - капризно крикнул Макар ей в спину. Тамара открыла дверь. На пороге стоял Евгений, её зять и отец Макара. - Здравствуйте, Тамара Михайловна. Вы как всегда отлично выглядите, - сказал он, улыбаясь. Тамаре было приятно, но она ответила довольно сухо: - И вам не хворать. Входите. - Папа! – в прихожую вбежал Макар. Евгений наклонился и подхватил сына на руки, прижал к себе. - Какой ты тяжёлый стал. Вырос как! – Глаза Евгения затопила нежность к сыну. - А что ты мне принёс? – спросил Макар, чуть отстранившись от отца. - А ты хорошо себя вёл? Бабушку слушался? Не хулиганил? - Евгений посмотрел на Тамару. Она промлчала, отвела взгляд. - А ну, признавайся, что натворил? - затормошил сына Евгений. - Я кашу не съел. Меня наказали в садике, я подрался с Ваней. Я не виноват, он первый начал. Он толкнул меня и отнял машинку. Я дал сдачи. Меня наказали, а его нет. - Несправедливо, - покачал головой Евгений. - Макар, иди в комнату, мне нужно поговорить с папой. Евгений опустил сына на пол, достал из кармана пальто машинку и отдал сыну. Довольный мальчик побежал в комнату. Евгений прошёл за Тамарой на кухню, сел за стол. Тамара убрала со стола тарелку с недоеденной кашей и осталась стоять у раковины. - У этого Вани такая мама, я столько выслушала в свой адрес. Она требовала, чтобы я наказала Макара. Но Ваня и сам дерётся, толкает детей, а потом ябедничает на них. Дети дерутся, это нормально. Но всё же не стоит поощрять Макара давать сдачу, - с упрёком сказала Тамара. - Я так благодарен вам, Тамара Михайловна, что вы взяли на себя заботу о моём сыне. Я не справился бы без вас. - Как иначе? Я же родная бабушка, - ответила она. Тамара прекрасно понимала, что кокетничает. Да, Макар её внук, но выглядела она скорее его матерью, чем бабушкой. -Тамара Михайловна, может, всё же нанять няню? Евгений всегда обращался к ней по имени-отчеству, подчёркивая её статус. Она поморщилась. - Что вы такое говорите? - Тамара бросила быстрый взгляд на Евгения. Он разглядывал её. Женщина всегда чувствует заинтересованный взгляд мужчины. Ей было и приятно, и неловко. Она отвернулась к раковине, зачем-то открыла воду и тут же закрыла кран. «Господи, я нервничаю. Не хватало ещё, чтобы он заметил это». Она снова повернулась к нему и скрестила руки на груди. - Никакой няни. Думаете, чужая женщина будет заботиться о вашем сыне лучше меня? И слышать ничего не хочу. - Но он требует много внимания. Вы могли бы устроить свою личную жизнь… - Евгений смешался и откашлялся. - Вы тоже можете устроить свою. Они посмотрели друг на друга и отвели глаза. Она никогда не понимала, что такой мужчина как Евгений нашёл в её легкомысленной и взбалмошной дочери. Он был старше Алисы на пятнадцать лет и больше подходил по возрасту Тамаре, чем её дочери. Но он любил Алису, в этом она не сомневалась. Даже немного завидовала дочери. Когда Алиса сообщила ей, что выходит замуж, Тамара, конечно, стала отговаривать. - Он старше тебя, умнее, а ты совсем ещё ребёнок. Что может быть общего между вами? - Мам, мы любим друг друга. Я не ребёнок, мне двадцать лет. Если не разрешишь, я убегу из дома. Всё равно я выйду за него. А ты просто завидуешь мне, - уколола Алиса мать. - Не спеши, узнайте получше друг друга. – Тамара надеялась, что за это время Евгений разочаруется в Алисе и откажется от неё. - Тебе больше подошёл бы ровесник. - Они все скучные. Скажи, если бы Евгений встретился тебе раньше, чем мне, разве ты не вышла бы за него? – спросила лукаво Алиса. «Она даже не догадывается, насколько права», - не могла не признать Тамара. Она пыталась образумить и Евгения, отговорить жениться её на дочери. Он взрослый, зачем ему такая молоденькая жена, она же ничего не умеет делать. - Научится. Я безумно люблю вашу дочь. Она будет счастлива, поверьте, - говорил Евгений, и Тамара не сомневалась, что так оно и есть. Алиса с Евгением поженились. Конечно, дочь бросила институт, потому что сразу забеременела. Она очень старалась стать хорошей женой. Много раз за день звонила матери, прашивала, как готовить борщ, как делать котлеты, что добавить в блины, чтобы они были тонкими и не рвались. И матерью Алиса стала хорошей. Когда Макар подрос, его отдали в садик, Алиса восстановилась в институте, но на заочное отделение. Евгений сделал ей справку, что она работает в его фирме. А потом подарил ей этот несчастный мотоцикл. Тамара тогда устроила скандал, кричала, что это самый опасный вид транспорта. Лучше бы купил машину, она гораздо безопаснее. - Я научил её кататься. Она ездит хорошо, - оправдывался Евгений. - Как? И вы тоже? Не ожидала от вас, - развела руками Тамара. - Почему? - усмехнулся Евгений. - Не волнуйтесь, всё под контролем, – сказал он и приобнял Тамару, чтобы успокоить её. А она от его прикосновения задрожала. Хорошо, что он убрал руку, не заметив этого. А то от стыда сгорела бы. Мать его жены млеет от прикосновения зятя. Какой ужас, стыд! Но она женщина, молодая женщина.

- Да не моя это дочь, клянусь тебе! Я на Дашке женился, когда она пришла ко мне, беременная от другого! А мне было все равно! Женился я - от отчаяния! Сам не знал, что творил, хотелось кинуться в прорубь, когда ты уехала из деревни. А тут Дашка эта, в меня вцепилась... И родственники подсуетились, я оглянуться не успел, как меня охомутали. Вера, молодая стройная женщина с красивым лицом, холодно смотрела на беснующегося мужчину. Это Илья, тот, о котором бредила с малолетства. Сейчас, когда снова увидела, поняла, как же любила его. Как мучилась от разлуки. Да и сейчас чувства не совсем остыли, смотрит она на него, а в груди обида жжет, за то что не сложилось. Семь лет прошло, как не виделись. Вера стояла посреди комнаты и смотрела на стены своего дома. - Зачем пришел? - тихо спросила Вера. - Не вороши прошлое. - К тебе пришел. Как увидел, что ты идешь по улице, с чемоданом в руках, так глазам своим не поверил... Я сразу бросил все дела и сюда... А что? Не рада видеть чтоль? - Чему радоваться? - проронила Вера. - Ты ведь предал меня, когда женился на другой девушке. А я... Я еле выжила, в руках отчима. И ты знал об этом. Ты должен был забрать меня, сразу же как я закончу школу, понимаешь? Но ты исчез в самый сложный момент, когда я ждала тебя, когда я так надеялась! Я минуты считала, до твоего приезда! Вера сорвалась на крик. - Как ты мог это допустить? - Боже мой, моя девочка, - прошептал мужчина. - Твой отчим, он что-то сделал с тобой? Я... я не мог приехать. Меня посадили. - Врешь, у тебя нет судимости. - Меня задержали по ложному обвинению, черт возьми! Я ничего не сделал, но меня закрыли в обезьяннике, я не мог... Не мог приехать к тебе, у меня даже возможности позвонить не было! Илья смотрел на женщину, по которой с ума сходил много лет и не понимал, почему та сейчас держится на расстоянии и не позволяет притронуться. Ведь они друг для друга были смыслом жизни, в юности. - Все в прошлом, и не имеет больше значения, - проговорила Вера. - Я вернулась в деревню ради наследства. Только оно имеет для меня важно, а ты неинтересен больше. Так что зря явился. Посмотрел, уходи, мне некогда. Илья встал как истукан у двери, наблюдая за женщиной. Его прежде улыбчивая Вера изменилась, став строгой, взрослой и холеной. Куда-то делись ее круглые розовые щечки, вместо них - впадины и точеные скулы. Красивущая. Вера ходила по дому, молча рассматривая убранство, открывала шкафы, комоды, доставала из них вещи, перебирала их своими тонкими пальцами. И совершенно не обращала на него внимания, словно он - тоже мебель. Так ничего и не добившись от женщины, мужчина удалился. *** Оставшись одна, Вера долго сидела у стола, накинув на себя мамину шаль и перечитывала свой дневник. Надо же, она совсем забыла о том, что вела дневник, куда записывала самое сокровенное. В нем оказалось и несколько конвертов с письмами от Ильи. Вера не стала открывать эти конверты, решив похоронить прошлое, не доставать его из глубин. Дверь скрипнула, безо всякого предварительного стука (так уж заведено в их деревне, насколько Вера помнила), вошла старенькая соседка Клавдия Иосифовна. - Клавдия Осиповна, - улыбнулась Вера. - Сколько лет, сколько зим, вы все такая же. - Это ты, Верочка? Ну надо же какая леди стала, - проговорила гостья. - Дай на тебя посмотрю, глаза совсем не видят. - Не видят? Так зрение проверить надо бы. Подобрать очки. Минутное дело. Прихрамывая, старушка прошла в кухню, с пакетиком в руках. - А я что пришла, дай думаю зайду, угощу сметанкой. Ты ведь любишь сметанку домашнюю? Еще сливки. - Люблю, Клавдия Осиповна, кто ж не любит. Вера прошла в кухню, поглядела на убранство. Тайком вздохнув, нашла чайник. Да вот беда, воды в доме нет. - Так это, перекрыли мы, водопровод у вас, - вспомнила соседка. - В доме же никто не жил, зимами печь не топлена, могло прорвать. Пошли лучше к нам, у нас чаю попьем... Наговоримся обо всем. Я Петечке скажу, чтобы подключил воду то. *** В гостях у соседки, Вера не сидела сложа руки, увидев немытую посуду в раковине, принялась мыть ее. Вода из крана ледяная, холодная, колодезная бежит. Так непривычно. И под раковиной вода стекает в ведро. Неудобства одни, не то что в городе. Оказывается, у удобствам привыкаешь быстро, а отвыкнуть сложно. Вера посидела в гостях, наговорилась от души, вспомнили за прошлое. - А чего к тебе Илья приходил? - задала вопрос соседка. - Я в окно видела. - Да ничего, у него инструменты оставались у нас дома, вот и попросил их поискать. Якобы он давал их отчиму, когда-то, - соврала Вера. - А, он то? Он может. Скупердяй такой. Говорят, как женился, скуркулился, кажну копейку бережет. Жена его, Дашка, как-то говорила, копит он. На переезд в город. Вере стало неприятно от этих слов. Получается, Илье не живется спокойно тут, хоть и женился, а все поближе к Вере переехать думает. - Ладно Клавдия Осиповна, я пойду, - засобиралась она. - Хочу в доме сделать уборку, а то везде пыль. Рада была увидеть вас. - Ой, девонька, а ты не сказала мне, на кого выучилась то, - спохватилась старушка. В этом вся соседка, Осиповна, все то ей нужно знать. Любопытная. - Врач я, - ответила Вера. О том, что работает в клинике в городе, рассказывать не сочла нужным, и откланявшись, ушла. *** Осиповна распустила слух по деревне, якобы Вера вернулась в родные края с дипломом, будет работать в местном медпункте. Который пустует сейчас, без медицинского работника. Что уж поделать, женщина по-своему нехитро мыслила, вот и придумала легенду. Вера эти слухи уже слышала, в магазине от продавщицы, но ничего не ответила. Болтают? И пусть. Что толку объяснять им что-либо, еще больше нелепиц выдумают. ...Вера несколько дней безвылазно провела в своем доме. Первым делом отмыла потолок, окна, затем принялась белить печь. Надумала поклеить недорогие обои на стены, чтобы дом задышал свежестью. К работе женщина была приучена с детства, она ведь в деревне выросла. Пытаясь поскорее привести дом в порядок, работала до поздней ночи. А тут как-то в темень собралась выносить горы мусора. На часах - за полночь. И поняла, что ее кто-то запер в доме снаружи. - Что это? - удивилась она, толкнув дверь в сенях плечом. - Что за шутки?! Она испугалась, подумав об Илье. А что если это он затеял нечто? Больше ей не на кого думать, в деревне в-основном, люд приличный. Стараясь не шуметь, она открыла в кухне створки окна и осторожно спустилась на улицу. Сердце ее так билось в груди, только сейчас она поняла, что негоже красивой молодой женщине оставаться одной в доме. Затаив дыхание она тихо обходила дом, прячась в спасительной темноте, прежде чем обнаружила "преступника". Это оказалась молодая бабенка, которая была совершенно незнакома ей. Та стояла с канистрой в руках и... Отчего-то негромко ревела, шмыгая носом. Вера оглянулась по сторонам и найдя небольшую но крепкую досочку, взяла ее в руки, для обороны. Незнакомка тем временем опустилась на корточки, прижимая к себе канистру. Она все так же плакала. Вера была женщиной не из робких. - Эй ты, чего делаешь возле моего дома? - потребовала она ответа. - Отвечай пока соседей не позвала. Это ты меня в доме закрыла?! Женщина тут-же вскочила на ноги. В свете, падающем от окна, ее глаза заблестели яростью: - Да, я. А что? Что ты мне сделаешь? Воровка чужих мужей, проклятая разлучница! Вера смотрела на незнакомку растерянно. - Я?! Да что я тебе сделала? Что у тебя в канистре? Бензин?! Отвечай мне немедленно! - Зачем ты вообще прикатила в деревню?! - закричала женщина. Она в сердцах отбросила от себя канистру и повернувшись, хотела убежать, но Вера догнала ее в два счета. Женщина сопротивлялась поимке, шипела и хватала Веру руками за волосы, словно бешенная кошка. - Это ты, из-за тебя Илья меня бросил! Как же я тебя ненавижу, дешевая подстилка, без совести и гордости! - Что ты несешь? - отбивалась Вера. - Так это ты - Дашка? И что же ты меня, хотела сжечь? А ты о своем ребенке подумала, дура?! Тебя посадят, ее заберут в приют! - И пусть! Все легче будет, чем без отца жить! Спустя несколько минут, после потасовки, обе женщины сидели на земле неподалеку друг от друга, и тяжело дыша, смотрели друг на друга с ненавистью. "Ну и дуру себе взял в жены Ильюшка. Не ожидала от него такого", - думала Вера. - "Да и выглядит она плохо. Полная и некрасивая, о чем он думал?!" Злость разбегалась по ее жилам. - Приперлась меня поджигать, дурында, - проговорила она. - Да кто ж так делает, по-свински. Нет чтобы подойти ко мне, поговорить... Явилась сюда с канистрой. - Прости, - наконец выдавила из себя "гостья". - Сама не знаю что на меня нашло. Плохо соображала от злости... Меня Ильюшка из-за тебя бросил! Куда же мне теперь, одной, с ребенком?.. Вера вспомнила слова Ильи о том, что тот женился на Дарье, "взяв с ребенком". Поэтому ответила, без тени жалости: - Ничего страшного, другого папашку найдете. - Ты с ума сошла такое говорить?! Вера не удержалась и съязвила: - О да, это я сошла с ума, потому что хожу ночью с канистрой! Поговори мне тут! Ты что думаешь, заявление не напишу? Дарья принялась реветь, размазывая слезы по щекам: - Ну ты же видела, я эту канистру бросила, и не стала использовать! Женщина громко плакала, сидя на земле, и обхватив свою голову. Она плакала как девчонка. - Мы жили хорошо, пока ты не приехала... Илюшка словно с ума сошел, собрал вещи и ушел из дома, сказал, подаст на развод... И к тебе уйдет... Он тебя с детства любит... А как же я? А как же моя дочка, которая папу ждет?.. Что мне теперь прикажешь делать? Отдать своего мужа тебе, без борьбы, признать свое поражение? - Ну и дура ты, - проговорила Вера. - Иди домой... Я приехала в эту деревню чтобы привести в порядок дом, доставшийся мне в наследство. Я продам его, если получится и уеду. У меня в городе есть жених. Мне не нужен твой Илья, я серьезно тебе говорю, успокойся. У нас с Ильей ничего не было, все давно в прошлом. - Я не верю, - плача проговорила Дарья. - Ты приехала к нам работать медиком. Вера даже рассмеялась от такой новости. - Серьезно что ли? Милая моя, у меня есть перспективная работа в городе! Я не стану маяться ерундой, похоронив свое будущее в деревне. Я врач! А в медпункт нужен фельдшер. Мне вообще нечего здесь делать! - Ну да, послушаешь тебе, так у тебя все в шоколаде в городе, - перестала реветь женщина. - А сама прикатила в деревню... И что ты, крутой специалист, драишь свой старый дом... Да кому ты чешешь?.. И жениха у тебя никакого нет. Не верю. - Ну, во-первых, этот дом, единственное что мне осталось от мамы в наследство, - пояснила Вера. - А мне деньги с неба не падают, я пока живу на съеме. Если смогу дом продать, будут деньги на первоначальный взнос ипотеки... Да пойми ты, у меня даже планов нет, встречаться с твоим Ильей. Даша смотрела на Веру с огромным недоверием. - Правда? А ты не врешь? - Господи, какая ты недоверчивая. Я тебе выложила даже то, чего не хотела... А ты не веришь. Вставай и иди домой, ночь уже. Если хочешь, то завтра приходи, поговорим обо всем. И да, про канистру забудь. Она останется у меня. Вера взяла в руки канистру и пошла в дом. ***