Грубая мужская компания, где женщине не место.

Ирина Ас

Алиса чистила манго, когда Стас, устроившийся на диване с планшетом, выдал эту новость. Он не то чтобы готовил почву, не ходил вокруг да около, просто отложил планшет на подлокотник, хрустнул шеей и сказал в пространство, будто продолжая давно начатый разговор:

— Слушай, я в следующие выходные на Ветлугу сгоняю с ребятами, на два дня. Сплав, шашлыки, всё как мы любим. Давно не виделись, соскучился по своим.

Алиса продолжала срезать шкурку, длинная зелёная спираль падала в раковину. Она ждала продолжения, потому что фраза «я сгоняю» сразу напрягла. Он точно не собирался позвать ее с собой.

— И кто будет? — спросила она нейтрально, слизывая с большого пальца приторный манговый сок.

— Да наши все, — он махнул рукой, поднимаясь и направляясь к холодильнику за пивом. — Гриша с Верой поедут. Вера сказала, ей позарез надо из четырёх стен выбраться, так что они берут эту свою амфибию для бездорожья. Денис, ну ты его помнишь, он разведённый, сейчас один. Пашка с Оксаной, они вечно орут друг на друга, но без них скучно. Ещё Кир, он, по-моему, кого-то из наших девчонок старых позвал, Ирку, кажется, или Машку, я не уточнял. Ну и ещё пару человек, ты их не знаешь.

Алиса домыла манго, развернулась и облокотилась поясницей о край столешницы. На неё смотрел её мужчина — тридцать четыре года, своя квартира с видом на парк, высокооплачиваемая работа, чётко выстроенный быт, в который она аккуратно вписалась за этот год, не ломая его привычек и обживая пространство, как комнатное растение, которому выделили свой угол.

— Стас, ты сейчас серьёзно? Ты при мне перечислил весь список. Там семьи, одиночки, какие-то свободные Ирки с Машками. И ты даже не спросил, хочу ли я поехать?

Он откупорил бутылку, сделал глоток прямо из горла, прищурился в её сторону. Его лицо выражало искреннее недоумение, смешанное с лёгкой досадой, как у человека, которому приходится объяснять очевидные вещи.

— Алис, ну это же мой старый круг. Мы с ними ещё с института тусим, с тех времён, когда ты только школу заканчивала. Это такое... ну, понимаешь, компания со своей историей, со своими приколами, которые постороннему будут непонятны. Ты просто будешь скучать, тупо сидеть у костра. Тебе будет неинтересно слушать байки про нашу общагу, про то, как Гриша диплом чуть не завалил, а потом внезапно женился. Ты половины людей не знаешь, а тех, кого знаешь, видела раз в жизни. Зачем тебе это?

Она смотрела на него и понимала, что он не юлит, не прячет глаза, не нервничает. В этом и была вся суть, он действительно считал, что говорит разумные вещи, и его искренность в этот момент бесила гораздо больше, чем любая наглая ложь. Он не врал, он просто не видел проблемы. Он, чёрт возьми, даже не сомневался в своём праве решать за неё, что ей будет скучно, кого ей знать, а кого нет, и насколько её присутствие в его старом кругу вообще уместно.

— То есть я посторонняя, — произнесла она негромко, пробуя это слово на язык. — Мы год вместе. Я сплю в твоей постели, храню в твоём шкафу свои вещи, у меня ключи от твоей квартиры. Но для твоих друзей я всё ещё посторонняя? И ты, получается, с этим полностью согласен и не собираешься ничего менять.

Стас поморщился, поставил пиво на стол и скрестил руки на груди. Его любимая поза для разговоров, которые он считал ненужными и затянутыми.

— Ну началось. Слушай, давай без этого бабского передёргивания? Я не говорил, что ты посторонняя. Я сказал, что для них ты новый человек, и этот выезд, он не для знакомств, он для того, чтобы мы старыми корешами собрались и вспомнили молодость. Это традиция такая, понимаешь? Вопрос статуса в стае, если хочешь.

— В стае, — она хмыкнула, качнув головой. — Ты сам себя слышишь? Тебе тридцать четыре, ты начальник отдела, а ты мне про стаю втираешь. Ладно, Денис, Гриша, Паша — я их видела. Но ты упомянул каких-то свободных девок, которых зовёт Кир. Это что вообще за расклад? Ты едешь на природу с палатками, с алкоголем, с ночёвкой, в компании, где будут незамужние женщины, а меня брать отказываешься? Стас, ты совсем дурак или прикидываешься?

Вот тут он взорвался, не агрессивно, но с той особенной мужской интонацией оскорблённой добродетели, которая должна была сразу поставить её на место и показать всю глубину её женской нелогичности.

— О, Господи, ну конечно! Ты думаешь, я там собираюсь с ними спать? Прямо на берегу, под комариный писк и вопли Пашкиного под гитару? Ты вообще мозги включи! Там семьи будут, какая к чёрту оргия? Этих девок позвал Кирилл, а не я. Мне они сто лет не сдались, они Кирюшины подруги, может, он с одной из них спит, может, просто так катаются, я не спрашивал, потому что мне плевать! А ты сейчас рисуешь в голове какую-то фантазию и обижаешься на меня за собственные выдумки. Это диагноз, честное слово.

Алиса отодвинула в сторону разделочную доску, вытерла руки полотенцем медленно и тщательно, каждый палец, давая себе время успокоиться. Она знала этот приём — перевернуть всё с ног на голову, выставить её истеричкой, которая придумывает измены там, где их нет, и тем самым обесценить сам факт её недовольства. Красиво работает, собака.

— Ты даже не допускаешь мысли, что я хочу поехать не для того, чтобы следить за тобой, а потому что это нормально — ездить куда-то вместе? Не в качестве надзирателя, не в качестве подозревающей, а просто потому что мы пара? И для пар нормально проводить выходные вместе, особенно на природе, с шашлыками, с палатками? Что если мне тоже хочется вырваться из города, посидеть у костра, посмотреть на звёзды, и желательно с тобой, а не ждать тебя дома, как верная Пенелопа, пока её герой надирается с друзьями и ночует в компании незамужних Ирок?

— Никто не надирается, — буркнул он, но уже менее уверенно. — Мы культурно выпиваем, это сплав. Там надо быть в адеквате, потому что вода пьяных не любит. И ночуем мы не в компании Ирок, а каждый в своей палатке или со своей женой. Пашка с Оксаной вообще в машине спят, потому что Оксана боится пауков и отказывается лезть в палатку. Это смешная история вообще-то, но тебе не понять, потому что ты там не была и не знаешь контекста.

— Стас, — она сделала шаг к нему, — сейчас контекст создаётся прямо здесь, на этой кухне. И контекст такой: ты, мой мужчина, собираешься в поездку с ночёвкой, куда твоей женщине вход закрыт. Ты даже не попытался представить, как это выглядит со стороны. Тебе это просто в голову не пришло, и это самое поганое. Я для тебя не часть твоей жизни, я такая... даже не знаю... В кино сходить, в ресторан, в постель, поговорить вечером, если у тебя настроение — да, пожалуйста, Алиса под рукой. Но как только речь заходит о чём-то настоящем, о твоём круге, о твоей стае, как ты выразился, то я сразу становлюсь лишней, потому что не вписана в твою биографию и не знаю, как Гриша диплом провалил.

Он стоял, поджав губы, и молчал с полминуты, а потом из него вырвалось:

— Алис, ну ты реально хочешь туда? Там на Ветлуге мошка в этом году лютует, все приедут искусанные, как прокажённые. Оксану в прошлом году комар в глаз укусил, она неделю ходила с заплывшим. Костёр отсыреет, потому что Денис опять забудет нормальные дрова и будет пытаться жечь сырой валежник, а мы все будем сидеть в дыму, плакать и материться. Лодка старая, резиновая, вечно травит, придётся подкачивать каждые полчаса. Ты этого хочешь? Вот этого дна? Ты реально считаешь, что я не беру тебя, потому что хочу скрыть какую-то вечеринку на берегу? Да Господи, какая вечеринка, там выживание, блин, а не отдых! Я тебя, дуру, берегу от всего этого ада, а ты мне скандал закатываешь, как будто я в Лас-Вегас с холостяками собрался на уикенд!

Он выдохнул, потянулся к пиву, сделал шумный глоток и продолжил, уже спокойнее:

— Я серьёзно думал, ты обрадуешься. Посидишь дома, отдохнёшь от меня, ванну наберёшь, кино какое-нибудь включишь, подружек позовёшь, в конце концов. Ты же вечно жалуешься, что мы никуда вдвоём не ходим, а я тебе предлагаю — поезжай с девчонками в спа, сходите в бар, развейтесь. Я бы даже денег дал. А ты цепляешься к тому, что я еду в компашку, где половина — семейные с детьми, и раздуваешь драму вселенского масштаба. Тебе не кажется, что это не совсем адекватно?

Она подошла к холодильнику, взяла бутылку холодной воды, открутила крышку и сделала несколько мелких глотков, чувствуя, как ледяная жидкость прокатывается по пищеводу, немного остужая поднимающийся изнутри жар. Ей хотелось то ли рассмеяться, то ли запустить этой бутылкой ему в лоб. Так убедительно он врал сам себе, так красиво выворачивал ситуацию в свою пользу, что можно было бы аплодировать, если бы не было так тошно.

— Станислав, — она редко называла его полным именем, и он это знал, поэтому слегка напрягся, — ты сейчас заботливый такой, просто мать Тереза. Ты меня бережёшь от комаров, от сырых дров, от дыма, от мошки. Ты готов даже денег дать, чтобы я с подружками в баре посидела, лишь бы не тащить меня с собой. А тебе в голову не приходило, блин, самое простое? Взять и спросить: «Алис, хочешь с нами? Будет тяжело, неудобно, но зато вместе»? Ты просто спросить не мог, ты за меня всё решил, как будто я комнатная болонка, которую не берут в долгую поездку, потому что её укачивает и она скулит.

Он устало вздохнул, сел и посмотрел на неё снизу вверх. Этот взгляд у него получался почти собачьим, укоризненным, словно он не понимал, за что его мучают, когда он так старается.

— Я не хотел тебя обидеть. Я хотел как лучше. Мне казалось, ты сама не захочешь в это ввязываться, потому что ты городская, любишь комфорт, мёрзнешь по ночам и терпеть не можешь, когда нет нормального душа. Ты бы реально страдала там, Алис, я знаю, о чём говорю. И я бы вместо того, чтобы отдыхать с ребятами, которых вижу раз в полгода, парился бы о том, что тебе плохо, что ты замёрзла, что тебе скучно. Это превратилось бы в обслуживание твоих потребностей, а не в отдых. Ну скажи честно, разве не так?

Она поставила бутылку на стол, подошла к нему вплотную, взяла его лицо в ладони и заставила смотреть себе в глаза.

— Так, Стас. Именно так. Ты бы парился обо мне. Ты бы думал, не замёрзла ли я, не скучно ли мне. Ты бы доставал для меня плед, наливал чай, уступал место поближе к костру. Ты бы вёл себя как мужик, который взял с собой свою женщину и отвечает за неё. И это, прикинь, нормально. Это и есть отношения. А то, что предлагаешь ты — это сожительство, где ты в любой момент можешь поехать туда, где меня нет, чтобы не париться. Круто устроился, честное слово.

Он аккуратно убрал её руки от своего лица, встал и прошёлся по кухне, словно ему нужно было физическое расстояние, чтобы собраться с мыслями. Планшет пиликнул уведомлением. Кажется, Денис что-то писал в их общий чат, обсуждали список закупок.

— Короче, давай так, — произнёс он тоном человека, который принял соломоново решение и теперь ждёт благодарности. — Я поговорю с ребятами. Если все не против, ты поедешь. Но если Денис скажет, что лодка резиновая на шестерых всего рассчитана и ещё одно тело будет лишним, то ты без обид остаёшься дома. Договорились?

Алиса прикрыла глаза, досчитала в уме до десяти. Этому приёму её научила мать, которая тридцать лет прожила с отцом-холериком и знала толк в том, чтобы не убить собеседника прямо посреди разговора. Дело было даже не в том, что он сейчас снова всё перевернул и выставил условие, в котором она должна была благодарить его за попытку договориться. Дело было в этой чёртовой фразе «если все не против». Получалось, что какой-то Денис с его подсчётом мест в лодке имел в их отношениях больший вес, чем её прямо высказанное желание быть со своим мужчиной.

— Стас, остановись. Замри и послушай себя со стороны. Ты сейчас предложил мне поехать с тобой при условии, что твой друг Денис разрешит. Ты понимаешь, как это звучит? Мне двадцать девять лет, я взрослая тётка, я сама могу купить себе билет куда угодно, снять номер в отеле, улететь на другой конец страны, и я не нуждаюсь в разрешении от какого-то Дениса, которого видела два раза в жизни, один из которых он был пьян и рассказывал пошлые анекдоты. Вопрос не в Денисе и не в лодке. Вопрос в том, что ты за год отношений так и не понял, что мы пара.

Он побагровел от злости, что его «разумный компромисс» опять не приняли, и швырнул пустую бутылку из-под пива в мусорное ведро. Промахнулся и она покатилась по полу, оставляя пенные капли на плитке.

— Да что ты привязалась к Денису?! — рявкнул он, повышая голос впервые за вечер. — Дело не в нём лично, дело в логистике! Есть объективные обстоятельства, есть снаряжение, есть расклад по палаткам, который уже утверждён! Что мне, по-твоему, сказать ребятам? «Пацаны, я тут бабу свою привезу, подвиньтесь, переиграйте всё, потому что она обиделась и теперь хочет с нами»? Да они меня на смех поднимут! Ты вообще понимаешь, что ты своим капризом ставишь меня в идиотское положение перед людьми, с которыми я дружу пятнадцать лет?

Вот теперь прозвучало главное слово — «каприз». Всё, что она говорила до этого, все её аргументы, всё её возмущение, вся логика — для него это было просто «капризом». Женской блажью, которую надо переждать, как непогоду, или задарить спа-салоном, как конфетой капризному ребёнку. И это его «бабу свою привезу» — даже не «девушку», не «Алису», а «бабу»!

— Ну всё! Всё, Стас. Ты только что сам всё сказал. Даже перефразировать не буду, просто запомни свои слова. Ты сейчас выставил меня капризной бабой, которая портит тебе репутацию перед пацанами. Ты заявил, что твой статус в компании важнее моих чувств. Ты боишься насмешек друзей, но абсолютно не боишься того, что я сейчас соберу свои вещи и уеду к себе, потому что чувство собственного достоинства у меня пока ещё не атрофировалось.

Он опешил, явно не ожидая такого поворота. В его картине мира всё должно было разрешиться проще: она немного пообижается, он поедет на сплав, вернётся загорелый и довольный, привезёт ей какую-нибудь дурацкую ракушку с берега или пучок полевых цветов, она растает, и жизнь покатится дальше по накатанной. Но сейчас в воздухе повисла реальная угроза, и он почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— Алис, ну ты чего? — он сменил тон, стал мягче, но фальшиво-мягче, с этими виноватыми нотками, которые нарабатываются годами практики. — Ну хочешь, реально поехали? Прямо сейчас Денису звякну, скажу, что мы вдвоём, пусть верстают расклад по новой. Ну будет тесно, ну неудобно, фиг с ним, перебьёмся. Только не начинай вот эти вот драмы с уходом, а? Ну год уже вместе, глупо из-за какой-то дурацкой поездки на природу рвать отношения. Мы же взрослые люди.

Она взяла с подоконника свой телефон, нажала кнопку блокировки, посмотрела на время. Было половина десятого вечера. За окном уже смеркалось, фонари во дворе зажглись, их жёлтый свет падал на кухонный пол, расчерчивая его тенями оконных переплётов. .

— Нет, Стас. Поздно. Я уже не хочу никуда с тобой ехать. Не хочу быть «бабой», которую привезли, потому что она истерику закатила, и над которой твои друзья будут подшучивать у меня за спиной. Я не хочу ехать в компанию, где меня изначально не ждали. Это унизительно, понимаешь? Вся эта ситуация унизительна с самого начала, с того момента, как ты решил за меня.

— Да, блин, тебе не угодишь! Ты сама себе напридумывала, а теперь на меня обижаешься! Я ж тебя люблю и хочу, чтобы тебе было хорошо. Просто я реально считаю, что эта поездка не то место, где тебе будет хорошо. Я знаю этих людей, знаю, как они общаются, как шутят, как пьют. Это грубая мужская компания по большей части. А Вера и Оксана там свои в доску и могут послать на три буквы, не моргнув глазом. А ты к такому не привыкла, ты начнёшь обижаться, замыкаться, и всё, вечер испорчен для всех. Ну не твоя это атмосфера, пойми!

Он говорил всё это с такой страстью, так искренне веря в свою правоту, что Алиса на секунду даже засомневалась. Может, и правда, не стоит оно того? Может, ну её, эту Ветлугу с комарами и пьяным Денисом? Может, проще отпустить, забыть, не раздувать?

А потом она представила, как будет выглядеть её суббота и воскресенье. Она одна в квартире, листает ленту соцсетей, видит там фотографии с берега, где все эти Гриши, Веры, Пашки, Оксаны сидят в обнимку у костра, а на заднем плане Стас с бутылкой пива в руке и какая-то Ирка, которая, конечно же, сидит слишком близко к нему, потому что свободна и ей плевать. Или не Ирка, а Машка, какая разница? Алиса будет смотреть на фото и медленно закипать от ревности, от обиды, а он вернётся в воскресенье вечером, уставший, пахнущий дымом и рекой, чмокнет её в щёку и скажет: «Ну вот видишь, всё нормально, а ты переживала». И будет считать, что инцидент исчерпан.

Нет. Так не будет.

— Ладно, Стас, — она поднялась, одёрнула домашнюю футболку и направилась в спальню. — Я сейчас собираю вещи. Не все, только самое нужное на первое время. Остальное заберу потом, когда ты вернёшься со своего сплава. Ключи оставлю на тумбочке в прихожей.

Он рванул за ней, схватил за локоть прямо в дверном проёме спальни.

— Эй, эй, эй! Алиса, ты совсем с катушек слетела? Ты сейчас серьёзно собралась уходить из-за того, что я еду на природу? Из-за одной поездки ты готова перечеркнуть весь наш год? Да ты хоть понимаешь, как это выглядит? Это же форменное безумие! Девчонки из твоей же компании тебя засмеют, когда узнают!

— А ты своим расскажешь? — она выдернула локоть из его пальцев. — Расскажешь своей компании, как твоя девушка ушла от тебя? Или, может, не расскажешь? Может, промолчишь, чтобы пацаны не подняли тебя на смех, узнав, что ты за год не смог понять элементарных вещей про отношения?

В спальне горел ночник, и в его тусклом свете лицо Стаса выглядело растерянным. Он явно не планировал такого исхода вечером, когда между делом сообщал ей о поездке. В его голове эта новость должна была стать рядовым пунктом в расписании, как поход к стоматологу или замена масла в машине. А она превратила это в кризис, в точку невозврата. Его логика давала сбой, потому что в его системе координат таких переменных просто не существовало.

— Алис, подожди, давай просто сядем и спокойно поговорим. А лучше утром, на свежую голову. Сейчас эмоции, ночь, ты усталая, я усталый, мы наговорим друг другу гадостей, о которых потом пожалеем. Давай ляжем спать, а завтра я отвезу тебя к твоей маме или куда ты хочешь, если тебе нужно остыть. Или давай вместе поедем куда-нибудь в следующем месяце, только вдвоём. На море, хочешь? Хочешь в Сочи? В Абхазию? Я отпуск специально под тебя подвину, честно. Только не руби с плеча, а?

Она открыла шкаф, достала небольшую спортивную сумку, которую когда-то сюда и привезла, и начала аккуратно складывать вещи — джинсы, пара свитеров, бельё, косметичка. Она действовала методично и спокойно, как будто собиралась в командировку.

— Стас, ты сейчас торгуешься, как на базаре. Ты предлагаешь мне отпуск, чтобы я закрыла глаза на то, что ты меня не уважаешь. Отпуск — это подарок, это приятно, но это не решение проблемы. Проблема в том, что ты меня не воспринимаешь как равную. Я для тебя дополнение к твоей удобной жизни, а не её часть. Когда тебе удобно, я рядом. Когда неудобно, ты ищешь способы оставить меня за бортом и искренне не понимаешь, что в этом плохого. И ты будешь делать так снова и снова, потому что это твоя модель поведения, ты с ней живёшь тридцать четыре года и менять её не собираешься. А я с этим жить не хочу.

— Да что значит «не уважаю»! — он всплеснул руками и заходил по комнате, как зверь в клетке. — Я тебя на руках ношу, я тебя обеспечиваю! Ты единственная, кого я вообще в эту квартиру пустил, между прочим! До тебя тут жил только я и мой кот. Да я даже кота отдал маме, потому что у тебя аллергия! Ты хоть помнишь об этом? Я из-за тебя от любимого животного отказался, а ты мне говоришь, что я тебя не уважаю?

— Кота ты отдал маме, потому что хотел, чтобы я переехала, а я бы не переехала с аллергией, — спокойно ответила она, застёгивая сумку. — Это был расчёт, а не жертва. И вообще, ставить мне в упрёк своего кота сейчас, это дно. Ты серьёзно хочешь обсуждать аллергию, когда речь идёт о том, что ты не видишь во мне полноценного партнёра?

Он сел на край кровати и обхватил голову руками. В комнате стало тихо, только где-то на улице сработала чья-то автосигнализация, коротко взвыла и замолкла.

— Слушай, я не знаю, что тебе сказать. Я правда не понимаю, в чём я так чудовищно виноват. Я предупредил тебя о поездке, я честно рассказал, кто там будет, я не скрываю, не прячу телефон, не вру. Ты же вечно твердишь, что главное в отношениях честность. Ну так вот она, честность. Я всё тебе выложил как на духу. Ты бы предпочла, чтобы я соврал? Сказал, что еду с пацанами и женщин там не будет? И ты бы ничего не узнала и была бы счастлива? Тебе такой расклад больше нравится?

Алиса взяла сумку, перекинула лямку через плечо и обернулась к нему в последний раз. В этот момент она поняла, что разговаривает с человеком, который живёт в совершенно другой системе нравственных координат. Для него честность заключалась в том, чтобы сказать правду о своих намерениях, а не в том, чтобы сами намерения были порядочными.

— Нет, Стас, врать не надо. Надо было просто взять меня с собой. Это всё, что требовалось. Без условий, без «если Денис разрешит», без торгов за будущий отпуск, без обещаний, что в следующий раз обязательно. Взять и всё. Ты этого не сделал, ты даже не подумал об этом как о естественном варианте. И знаешь, что самое смешное? Ты действительно не виноват. Ты такой, какой ты есть. Ты не со зла, не из вредности, не чтобы меня унизить. Ты просто вот такой мужик. И я ухожу не потому, что ты плохой, а потому что мне с тобой плохо. Разница есть? Почувствуй её.

Она вышла в прихожую, сняла с крючка свою ветровку, надела кроссовки. Он вышел следом, но уже не пытался её остановить. Стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее незнакомым взглядом. То ли наконец дошло, то ли просто устал спорить.

— Ты сейчас уйдёшь, и всё? — спросил он глухо. — Реально конец? Ты даже не даёшь мне шанса всё исправить?

Она положила ключи на тумбочку, как и обещала, поправила сумку на плече и открыла входную дверь.

— Я давала тебе шанс, Стас. Каждый день этого года. И ты только что его упустил, даже не заметив. Счастливо тебе съездить на природу. Привет Денису, Грише, Вере, Пашке с Оксаной и свободным девушкам Кирилла. Надеюсь, комары вас сожрут.

Она вышла на лестничную клетку. Лифт не работал — вечная история этого дома, — и она пошла пешком по лестнице, считая ступеньки машинально, как в детстве. На площадке между третьим и вторым этажом горела тусклая лампочка, и в её мутном свете Алиса вдруг остановилась, прислушиваясь к себе. Злости не было. Обида, которая душила её полчаса назад на кухне, тоже куда-то ушла. А мысли стали особенно ясными.

Он не изменится. Для него мир устроен просто: есть работа, есть друзья, есть свои традиции и ритуалы, а есть женщина, которая должна всё это принимать и встраиваться, не ломая устоявшегося порядка. И если она начинает этот порядок ломать, то проблема не в порядке, а в женщине. Он выстроил свою логику, и эта логика работала без сбоев тридцать четыре года, с чего бы ей ломаться сейчас?

На улице её встретил прохладный майский ветер, пахнущий мокрым асфальтом и тополиными почками. Она глубоко вдохнула этот воздух, поправила сумку на плече и пошла к автобусной остановке, не оборачиваясь на окна его квартиры. Может, он стоял там и смотрел ей вслед, а может, уже доставал себе следующую бутылку пива и писал в чат Денису, что планы на сплав в силе. Второе было вероятнее.

Через два дня, в воскресенье вечером, когда Стас вернулся с Ветлуги, прокопчённый, искусанный мошкой, уставший и немного пьяный, он обнаружил в своей квартире тишину холостяцкого жилья, к которой он, оказывается, успел отвыкнуть за этот год. Он постоял в коридоре минуту, потом прошёл на кухню, открыл холодильник и увидел там забытое ею манго, уже начавшее портиться.

И почему-то именно этот дурацкий фрукт, а не её уход, не её слова, не её отсутствие, заставил его впервые за всё это время ощутить, как что-то неприятно и настойчиво засосало под ложечкой. Он захлопнул дверцу холодильника и сказал вслух в пустоту кухни:

— Блин.

Никто не ответил, только холодильник загудел чуть громче, включая компрессор, словно соглашаясь с этим ёмким и запоздалым резюме его личной жизни.