О НАБОЛЕВШЕМ

Деда Григория я боялся с раннего детства. Дед напоминал старый, узловатый дуб — корявый, шершавый, но пустивший корни так глубоко в нашу землю, что вырвать его казалось невозможным. Дом у нас на две части: в большей жили папа, мама и я. Просторная кухня с русской печью, зал с тяжелым круглым столом под плюшевой скатертью, моя комната. А в пристройке, совмещённой из небольшой комнатки и крохотной кухни с отдельным входом со двора, обитал дедушка по отцовской линии. Словно сторожевая башня нашего маленького мира. По воскресеньям вся семья обязательно собиралась за общим столом во время обеда — такое было правило. Мама накрывала на стол, звеня тарелками, отец читал газету, а мы с дедом сидели друг напротив друга. Я всегда старался смотреть только в свою тарелку с борщом, потому что стоило поднять глаза, как встречался с его тяжелым, пронизывающим взглядом. А правила нарушать нельзя. Точка! — говорил Григорий, когда замечал, что кто-то тянется к хлебу левой рукой или чавкает. Тот разговор

— Немедленно уберите эту женщину отсюда! — голос невесты прозвучал так резко, что музыка внезапно показалась слишком громкой. В роскошном банкетном зале, украшенном белыми розами и хрустальными люстрами, на мгновение стало тихо. Гости переглянулись. У дальней стены стояла пожилая уборщица в выцветшем синем платье, с платком на голове и старой сумкой через плечо. Она держала в руках швабру и

Вечерний город тонул в огнях. Стеклянные фасады небоскрёбов отражали закат, дорогие автомобили медленно скользили по проспектам, а в одном из самых престижных районов уже несколько дней кипела подготовка к событию, о котором говорили все деловые круги страны. Через сутки должен был состояться юбилей Виктора Андреевича Соколова — человека, которого газеты называли промышленным королём. Ему

Федор не узнавал ее уже три года, но каждое утро протягивал руку, не к ней, а туда, где она обычно садилась. Рука повисала в воздухе и опускалась на одеяло, и Варвара перехватывала ее, вкладывала в ладонь свои пальцы, говорила: – Я здесь. Он не отвечал. Раньше Федор был совсем другим, широкий, шумный, пахнущий олифой и растворителем. Маляр, каких поискать. А теперь он сидел в кресле у окна, поникший, с опущенными плечами, в старой рабочей дубленке, которую ни за что не давал снять. Варвара перестала спорить: хочет в дубленке, пусть сидит в дубленке. Хочет смотреть в стену, пусть смотрит. Сама она за годы его болезни высохла. Волнистые волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь просто торчали как попало. Когда она последний раз была в парикмахерской, уже и не вспомнить. Руки в трещинах от вечной стирки. Вязаный жилет поверх рубашки зимой и летом, потому что в квартире вечно сквозило. А отопление в их пензенской пятиэтажке работало через раз. Соседки жалели. Одна, Клава с третьего этаж

Дождь бил в огромные панорамные окна особняка так, словно сама природа пыталась достучаться до человека, который уже давно перестал слышать жизнь. Тридцатидвухлетний Артём Власов лежал на специальной медицинской кровати посреди роскошной спальни стоимостью больше, чем квартиры большинства людей. Когда-то он был одним из самых успешных молодых предпринимателей города. Сеть строительных компаний.

В тот день в районном военкомате было шумно. Молодые ребята проходили комиссию, кто-то шутил, кто-то нервничал, кто-то строил планы на будущее. В коридорах пахло свежей краской и бумагой. За окнами моросил мелкий осенний дождь. Дверь открылась, и в помещение вошёл мужчина. На вид ему было около пятидесяти.