Писатель | Медь

Часы для мужа я выбирала почти месяц. А вот ушла от него за полчаса. Переехала на съёмную квартиру с одним чемоданом, кошкой в переноске и бархатной коробочкой тёмно-синего цвета. В чемодане лежали вещи: бельё, свитер, зарядка, паспорт. В коробочке лежали швейцарские часы с тёмным циферблатом и серебристыми стрелками, подарок мужу на день рождения. Бывшему мужу, надо сказать, хотя тогда слово «бывший» ещё не прижилось, скользило мимо, как чужое. Квартира пахла чужой жизнью: кто-то до меня жарил здесь котлеты, курил на балконе, оставил на подоконнике горшок с засохшей фиалкой. Шуня, моя серая осторожная кошка, обнюхала углы, села у батареи и принялась скрести когтями линолеум. Я налила растворимый кофе в чужую кружку с отбитой ручкой. Турку не взяла: то ли забыла, то ли подсознательно не захотела взять. Турка была свадебным подарком: медная, с деревянной ручкой. Артём всегда говорил, что из турки вкуснее. Артём много чего говорил. Коробочка стояла на столе, между солонкой и пачкой бумаж

Я спряталась от собственной внучки за стеллажом с крупами и стояла там, пока они не ушли. Люба шла впереди, тянула Регину за рукав куртки и что-то рассказывала на ходу. А я прижалась к полке и уткнулась взглядом в ценник на перловку. Стояла, пока они не завернули за угол. Дожила, однако… Мне шестьдесят два года. Руки крепкие, тридцать лет ставили штативы и держали тяжелые рамы. А я стою между крупами и макаронами и боюсь, что семилетняя девочка меня увидит. Прошел год с того обеда. Целый год я хожу другими маршрутами, покупаю хлеб в другом магазине, перехожу улицу, когда вижу впереди кого-то похожего на Регину. А вот не убереглась. Они зашли в мой магазин, в тот, куда я стала ходить специально, потому что он дальше от их дома… Надо, наверное, рассказать, как мы до этого дошли. Не для того, чтобы пожаловаться, я не из тех. Просто мысли ходят по кругу. Ночью лежу без сна, прокручиваю и прокручиваю, но никак не могу понять, кто виноват? Да и виноват ли вообще кто-нибудь? *** Муж покинул м

– Ты мне грядки подтопила! – заорал Евгений с порога. Я стояла у себя во дворе, подвязывала помидоры. Руки в земле, на голове платок, на ногах калоши. Нормальное дачное утро, если бы не сосед, который ввалился без приглашения и дышал так, будто бежал от медведя. Евгений был мужчина крупный, коренастый, стриженный коротко, с проседью, всегда в одних и тех же камуфляжных штанах и в берцах, точно собрался на учения. За годы, что мы жили через забор, Евгений приходил с претензиями регулярно. То моя яблоня ему тень бросает, то мой петух слишком рано кричит, петуха, кстати, у меня отродясь не было. То шашлыком от меня тянет, то еще что. Конечно, жаловался он не просто так. Человек он был, прямо скажем, прижимистый. Участок достался ему от тещи, дом стоял еще крепко, а вот с остальным все было плохо. Ни водопровода, ни колодца, ни скважины. Вода на даче – это ведь не роскошь, это первая необходимость. Без воды нельзя даже умыться или чаю заварить. Я это понимала. Потому и протянула к нему шла

Когда мать сказала, что в мои годы у нее уже была трешка, я чуть не сказанула лишнее. Но промолчала, потому что тогда еще верила – она не со зла. Мать приехала ко мне без звонка в воскресенье. Мелкая, жилистая, она стригла свои редкие седые волосы коротко и жестко. Ее звали Роза Тимофеевна, она работала контролером ОТК на заводе до самой пенсии и привыкла моргать часто-часто, когда злилась. Вот и сейчас она стояла в моем коридоре, моргала и оглядывала однушку с таким видом, будто проводила инвентаризацию. Я ее единственная дочь. Я работала технологом на производстве и тянула ипотеку на однушку в панельке. После развода осталась с сыном Кириллом, долговязым подростком, который не снимал наушники даже за ужином. Мать прошлась по комнате, заглянула в кухню, потрогала обои на стыке, где они отклеились, и сказала то, что говорила уже много раз: – В твои годы мы уже в трешке жили. Завод дал. А ты в сорок лет в однушке. И не стыдно? Я кашлянула, у меня привычка кашлять перед тем, как начать г

Он спросил про квадратные метры между горячим и десертом, я тогда еще подумала: ну, может, просто неловкий. Бывают же такие мужчины, которые не умеют разговаривать, вот и спрашивают что попало. Жанна меня уговаривала полгода. Жанна вообще считала, что женщина без мужчины после сорока пяти – это какой-то диагноз, который надо срочно лечить. – Попробуй, – говорила она, – ну что ты теряешь? Дочка уехала учиться, ты одна в квартире с кактусом и сериалами, это ж не жизнь, Лар. Я отвечала, что кактус не храпит, не разбрасывает носки и не ест мой йогурт из холодильника. Но Жанна не сдавалась, и однажды я сдалась. В приложении для знакомств я наткнулась на Никиту, риелтора из Рязани. На фотографии он выглядел тонким, немного угловатым, с редкими светлыми волосами и в вытянутом свитере. Руки на фото были большие, грубые, будто он не квартиры продает, а кирпичи кладет. Писал грамотно, без ошибок, без пошлостей. Спрашивал, какую музыку слушаю, люблю ли готовить. Я расслабилась. Зря, конечно. Мы в

Когда ключ не повернулся в замке, я сначала подумала: заело. Бывает, осень, влажность, механизм капризничает. Повернула еще раз, надавила плечом на дверь, как делала тысячу раз до этого. Дверь не открылась. Я стояла на площадке с двумя пакетами – в одном банки с абрикосовым вареньем, в другом огурцы, укроп, перец горошком, все как Дианка любит. Подумала еще, может, позвоню, предупрежу. А потом решила: я мать, возьму и приеду без звонка, имею право. Эту квартиру мы с Борей получили, когда старшая дочь Тоня пошла в школу. Трехкомнатная, на третьем этаже, батареи грели так, что форточку не закрывали до декабря. Обои на кухне выбирали вместе, он хотел зеленые, я хотела бежевые, взяли в полоску, и оба остались недовольны. Линолеум протерся у плиты, потому что я там стояла каждый вечер. Когда Боря ушел, Диана еще доучивалась. Тоня уже работала на заводе, жила в общежитии, характер – весь в отца, резкий, прямой. А Диана – тихая, мягкая, голос такой, что приходилось наклоняться, чтобы расслыша

Рябиновые сережки я засушила в тот год, когда Илья уехал. Завернула в тряпицу, положила в холщовый мешочек и носила на груди под рубахой, как образок. Кто знал про мешочек, те молчали. А знала одна только Клавдия, подруга моя из Вязовки, да и та давно забыла, наверное. Я сама иногда забывала, что ношу их, а потом нагнусь за ведром или потянусь развесить белье, и кольнет сухая веточка в кожу. Кольнет, и вспомнишь все разом: и рябину у речки, и Илью, и руки его длинные, пахнущие свежей стружкой. Ефим мой ничего такого не подозревал. Или подозревал, но молчал, с ним поди разбери. Мужик он был крепкий, хозяйственный, калитку перевесил, крышу перекрыл, забор поставил – все ладно, все крепко. Только вот любил он не меня, а порядок. И порядок этот наводил везде: в сарае, в огороде, в моей жизни. Яблоню он срубил в начале сентября, когда по деревне пополз слух, что Илья возвращается. Сказывали, один остался, продал квартиру в городе, едет доживать в родительский дом. Ефим услышал это от Кольк

Людмила приехала без звонка, как обычно, и с порога начала двигать кресло на веранде. Кресло стояло у перил, развернутое к яблоням. Евдокия поставила его так, когда они с Егором достроили веранду. Дача была в «Рассвете», за Торжком, от станции еще трястись по грунтовке. Доски пахли свежей морилкой, перила еще не потемнели от дождей. Вечером здесь было хорошо сидеть с кружкой чая, смотреть, как солнце падает за забор. Евдокия любила это место, потому что сама его придумала, сама нарисовала на тетрадном листке, а Егор сколотил. Кресло тут было на своем месте. А Людмила протащила его к противоположной стене и отряхнула ладони. – Тут ветром задувает, – сказала она, – надо было сразу ставить к стене. Кто так делает, Дуся, ты что? Евдокия промолчала. Стянула рабочие ботинки у порога, прошла на веранду босиком по прохладным доскам. Людмила уже стояла у перил, разглядывала клумбу внизу и ногтем постукивала по столбику, как делала всегда, когда была чем-то недовольна. Мелкая, жилистая, в пальто

Дарья позвонила в воскресенье, голос ее был таким ласковым, что я сразу поняла: ей что-то нужно. Шкатулка в шкафу стояла пустая уже третью зиму. Я откладывала туда с каждой пенсии, аккуратно, как учил муж. Сережа всегда говорил: деньги счет любят. Я была согласна. Потому и расписку попросила, когда Дарья пришла просить. Та написала без раздумий, торопилась, «на неделю же максимум». На запястье моем тикали часы с гравировкой «Кларе от С.», единственное, что осталось от Сережи, если не считать Максима. *** – Клара Васильевна, может, вы с Темкой посидите в субботу? – Дарья всегда звала меня по имени и отчеству. – У нас с Максимом годовщина, хотели в ресторан выбраться. – Конечно, посижу, – сказала я. И добавила, сама не знаю зачем: – Даш, а что там с деньгами-то? Ну, которые ты на неделю брала. – Ой, Клара Васильевна, ну… сейчас никак. У нас столько расходов, Темка растет, обувь каждый сезон новая. Вот чуть разгребем дела, и сразу отдам. Пришлось согласиться. Потом от сына я узнала, что о