Наталия Пашинина (Канашкина)

Когда родители привезли Артёма на дачу, он вышел из машины с таким лицом, будто его сдали в исправительную колонию строгого режима с уклоном в агрономию. Ему было четырнадцать. Он был длинный, худой, сутулый, с чёлкой в глаза, наушниками в ушах и телефоном в руке. Телефон был не просто вещью. Телефон был его окном в нормальный мир, где люди понимали мемы, не пахло укропом, не жужжали комары, и никто не говорил страшных слов вроде «окучить». Дед Семён стоял у калитки. Большой, крепкий, с седыми усами, в выцветшей рубахе и резиновых сапогах. Руки у него были такие, будто ими можно было и забор поставить, и медведя с участка за ухо вывести. Рядом сидел рыжий кот Васька с мордой старшего по участку. — Ну, — сказал дед, оглядев внука. — Привезли нам городского мыслителя. Артём вытащил один наушник. — Что? — Говорю, здравствуй, внучек. Ты хоть живой там внутри или уже весь в интернет переселился? Мама засмеялась нервно. — Пап, только не начинай сразу. — Я ещё не начинал, — сказал дед. — Я то

Мама позвонила в среду, под вечер. Я сидела на кухне, разбирала с Мишей задачу про среднюю скорость поезда и одновременно помешивала рассольник – обычный март, обычные дела после работы. Номер высветился на экране, и я сняла трубку свободной рукой. – Полина. Одно слово. Но я сразу втянула нижнюю губу – привычка, которая появлялась каждый раз, когда нужно было быстро соображать. Мама никогда не начинала разговор с имени. Обычно – «ну как ты» или «слушай, тут такое дело». А имя – значит, всё серьёзно. – Мам, что случилось? – Крыша совсем поехала. Вода по стене идёт, до пола уже. Я отодвинула Мишину тетрадь. Сын покосился, но промолчал – в двенадцать лет уже чувствуешь, когда мать не с тобой. – Давно? – Четвёртый день. Тазы ставлю, но они не успевают. Мамин голос был ровный, низкий, с хрипотцой – она всегда говорила так, будто описывала чужие проблемы. Но если мама звонила и рассказывала – значит, сама уже не справлялась. А не справляться она не умела. – Приеду в субботу, посмотрю. – Доро