Анатолий Беляев

В искусстве – как в спорте: когда спринтер бежит с сильным противником, даже если он идет вторым, то показывает лучший свой результат, или в шахматах – сильный противник ставит сложные задачи, мобилизующие мозг. Чем талантливее, профессиональнее партнер, тем тоньше общение, многограннее приспособления, разнообразнее реакции применительно к его сложно выстроенному характеру. Например, у нас с Владимиром Алексеевичем Лепко была сцена в спектакле «Памятник себе». Он играл директора кладбища Вечеринкина, а я, как известно, Почесухина. Лепко-Вечеринкин так красноречиво описывал памятник-кресло, так сладкозвучно пел о его красотах, о пейзаже, который открывается с этого места, что я легко очаровывался. Во мне возникала ответная реакция легко и непринужденно. Мне стоило только слегка откинуть голову на его реплику, как бы поставив точку, и зал разражался аплодисментами. А когда он захлебывался от восторга, описывая памятник царскому генералу от «инфарктерии» Дергунову-Злопыхальскому: бронзов

Ноябрь 1941 года. Подмосковье. По заснеженному лесу на лыжах скользит диверсионная группа. За плечами у каждого — 15 килограммов взрывчатки. Их задача — минировать дороги, взрывать мосты, нападать на немецкие штабы в глубоком тылу. Среди этих крепких, тренированных бойцов, отобранных из лучших спортсменов, выделяется один — 19-летний студент-второкурсник литературного факультета. Это Семён Гудзенко. Он — первый поэт советского спецназа. И в эту минуту юноша еще не знает, что его стихи, рожденные в этом ледяном аду, станут клятвой целого поколения, а одно из них окажется страшным пророчеством. Семён Гудзенко был рожден для другого. Мальчик из киевской интеллигентной семьи, названный итальянским именем Сарио, с детства знал наизусть сотни стихов — от Киплинга до Пушкина. В 1939 году он поступил в легендарный МИФЛИ — Московский институт философии, литературы и истории. Его оружием должны были стать слово и рифма. Но война перечеркнула все. Когда немецкие танки рвались к Москве, Гудзенко,

Его называли одним из самых мягких и деликатных людей в высшем командовании. Жуков, не склонный к комплиментам, отмечал его такт. Сталин доверял ему, а подчинённые знали, что Василевский никогда не повысит голос, и вот этот тихий, интеллигентный человек совершил поступок, в котором, казалось бы, меньше всего можно было заподозрить именно его. Он бросил собственного отца, осознанно, добровольно, на двадцать лет. Об этой истории в советское время молчали. В сборнике «Люди бессмертного подвига» (Политиздат, 1965 год) о родителях маршала сказано ровно ничего. Родился, мол, в Ивановской области в 1895 году, и всё. Кем были мать и отец, чем жили, куда делись, ни строчки. Читатель, надеюсь, понимает, что в те годы такое молчание стоило дороже любых слов. А между тем Сталин об этой семейной тайне знал. Знал и однажды за обедом в Кремле решил поговорить с Василевским начистоту... Чтобы понять, почему сын отрёкся от отца, надо сперва увидеть, из какого мира этот сын вышел. Село Новая Гольчиха,

Эта семнадцатилетняя девушка даже не думала, что дослужится до подполковника. И не где-нибудь, а в танковых войсках. Что станет Героем Советского Союза и первой в СССР получит высшую международную награду для медсестёр. Упорства ей было не занимать. Сверстницам отказывали в отправке на фронт — она добилась своего благодаря высокому росту, медицинской подготовке и железной воле. История Ирины Левченко. Утром 23 июня 1941 года, ничего не сказав матери, Ирина отправилась в райком Красного Креста. В очереди стояли девушки — совсем юные, с бантиками в косичках, и те, что постарше. Двух девочек завернули из-за возраста. Они плакали, срывали с волос шпильки, грозились жаловаться куда-то наверх. Ирину же взяли сразу: помогли высокий рост и санитарная подготовка. Так она стала командиром отделения сандружины местной ПВО Москвы. Но этого ей было мало. Ирина рвалась на настоящий фронт, под снаряды. Добилась отправки в медико-санитарный батальон 149-й стрелковой дивизии. В одном из первых писем д