Елена Апатенко (Кузнецова)

14 октября 1987 года в поселке Торфяное, что затерялся в лесах под Можайском, шел ледяной дождь пополам с мокрым снегом. Покров день – время, когда осень встречается с зимой, а граница между миром живых и миром мертвых становится тонкой, как папиросная бумага. Но Виктора Князева, 27-летнего лидера местной преступной группировки, народные приметы не интересовали. Его интересовал только хруст пальцев у кооператора, который отказался платить долю. Человек лежал в грязи за рыночными палатками, прижимая к груди грязный пакет с вареными джинсами, и скулил, размазывая по лицу чернозем. Князев, которого в районе знали под кличкой «Князь», вытер кожаную перчатку о полу своего длинного плаща и посмотрел на лежащего с брезгливостью хирурга, вскрывшего неудачный нарыв. Вокруг суетились люди, тащили сетки с картошкой, торговались за дефицитные сапоги, но никто, абсолютно никто не повернул головы в сторону избиения. Страх в 1987 году уже имел другой запах. Это был не страх перед партией или КГБ, это

Поезд до Петрозаводска прибыл на платформу в четыре утра. Ноябрь здесь был не таким, как в Петербурге: не слякотным, а морозным. Чистый, хрустящий, с дымком в воздухе и тишиной, которая пугала. Даже вокзал казался тише обычного — как будто весь север жил на пониженной громкости. От станции Надя ехала на арендованной машине — через деревни, чёрные еловые леса, мосты, скрытые инеем, и почти безлюдные участки. Чем дальше она уезжала от города, тем больше в голове прояснялось. Но не от мыслей — от их отсутствия. Она не думала. Просто смотрела на дорогу, слушала, как хрустит под шинами лёд. Дом дяди она помнила смутно. Последний раз была здесь лет пятнадцать назад, в августе. Тогда всё казалось сказочным: красные ягоды, мокрые доски моста, стук топора у соседей. Потом жизнь завертелась: учёба, работа, переезды. Смерть родителей. Затом череда неудачных отношений, работа в агентстве, и наконец — тот год, который выбил из неё почти всё: и энергию, и веру, и вкус к рисунку. Когда пришло письмо