Галина Ромасева

Вообразите себе ситуацию: в вашем распоряжении здание, где спрятано десять сейфов. Девять уже распахнуты — внутри драгоценности, золотые слитки, россыпи бриллиантов. Богатства хватит на несколько поколений вперёд. Но десятый сейф остаётся нетронутым. Более того — вокруг него ходят невероятные истории, охрана несёт круглосуточное дежурство, а судебные инстанции бьются над его судьбой уже много лет подряд. Я хочу рассказать вам о реальном месте, где подобная ситуация существует прямо сейчас. Речь пойдёт об индийском храме, в котором находится хранилище, не вскрытое до сих пор, несмотря на то что остальные помещения давно изучены и описаны. Эта история цепляет сильнее любого детектива, потому что здесь переплелись вера, деньги, власть и человеческий страх перед неизведанным. В древнем индийском городе Тривандрам стоит храм, посвящённый божеству Вишну. Рядом с этим местом веками правила династия Траванкора — влиятельная, воинственная, торговая. Правители накапливали богатства, часть которы

Есть тексты, которые читаешь и чувствуешь, что язык делает что-то большее, чем сообщает информацию. Зоар - из таких. Тягучий, полный образов, которые не объясняют, а показывают. Читаешь - и что-то происходит внутри, ещё до того, как ты понял, что именно прочитал. Это не случайность. Это замысел. Зоар появляется в Кастилии в 1280-х годах. Моше де Леон - каббалист, живущий в небольшом испанском городке - начинает распространять рукописи, якобы обнаруженные им. Авторство текста он приписывает рабби Шимону бар Йохаю, мудрецу II века, скрывавшемуся от римских властей в пещере. Тринадцать лет в пещере. Только Тора, только молитва, только Свет. Большинство современных исследователей - Гершом Шолем первым, убедительнее всех - показали: автор Зоара сам де Леон. Или, возможно, небольшой круг каббалистов вокруг него. Язык выдаёт эпоху, лексика выдаёт средневековую Испанию, философские категории - неоплатонизм XII–XIII веков. Это ничего не меняет. Зоар стал третьим по значимости текстом иудаизма п

В девять лет она выходила на сцену так, будто уже знала, чем всё закончится. Маленькая, тонкая, с тем самым тяжелым взглядом, который взрослые принимают за гениальность, а врачи — за бессонницу. Зал вставал. Италия аплодировала. Венеция вручала «Золотого льва». Рядом — Евгений Евтушенко. И вся страна смотрела на эту девочку, как на чудо, вырвавшееся из крымской Ялты прямо в мировую поэзию. Имя — Ника Турбина. История звучала идеально: больной ребенок, не спящий по ночам, вдруг начинает писать стихи такой силы, что взрослые критики теряются. «Вторая Ахматова», «маленькая Цветаева», «голос эпохи». Советская культурная машина обожала такие сюжеты — они красиво смотрелись на страницах журналов и в телекамерах. Но за кулисами всё выглядело иначе. Ника родилась в Ялте в семье, которую называли богемной. Мать Майя, бабушка Людмила — женщины яркие, эмоциональные, склонные к демонстративности. В их квартире вечерами собирались компании, вино лилось свободно, табачный дым стоял плотной стеной. В

В гостях у русской балерины, которую крестила мать царя Николая II Татьяна Лескова - правнучка замечательного русского писателя, одного из классиков нашей литературы, и уже одно это может стать хорошим поводом для того, чтобы ее разыскать. Еще она - известная балерина, выступавшая в Париже рядом с Сергеем Лифарем и ставившая балетные спектакли, ассистируя Леониду Мясину. В Бразилии Лескову почитают как выдающегося хореографа и профессора, она внесла огромный вклад в развитие танцевального искусства, что отмечено государственными наградами республики. Квартира на втором этаже типичного дома в элитном районе Леблон. Выходим из лифта, на площадке всего одна дверь, нажимаем кнопку звонка. Смуглая служанка заранее предупреждена о нашем визите, поэтому вопросов не задает, сразу проводит в гостиную. Спустя некоторое время на коляске въезжает сеньора Таня. Она в ярком цветастом платье, на лице макияж, глаза светятся. Мы преподносим ей букет цветов - это от нашей газеты, от России и от всех люд

Я уже не раз рассказывал, что появился на свет в 1961 году в городе, затерявшемся в далёких и горячих Среднеазиатских песках, на берегу величественной и своевольной Аму-Дарьи - в Чарджоу. (Теперь и Амударья пишется слитно и город, где я родился, называется Туркменабад). А потом я каждый год с нетерпением ждал лета, чтобы отправиться к самым близким мне людям - бабушке и дедушке. Этот небольшой рассказ - ещё одна попытка признаться им в любви и дать возможность ещё немножко пожить между строчками написанного. Баба Шура происходила из многодетной крестьянской семьи. В детстве и юности не раз голодала, пережила революцию и Гражданскую войну, но сумела сохранить необычайную душевную теплоту. От неё всегда веяло чувством надёжности и доброты. В годы войны, помогая фронту, бабушка со своими сверстницами шили ватники и душегреи для бойцов Красной армии. Её труд отмечен медалями и многочисленными грамотами. Впоследствии работала механиком - наладчиком швейных машин. Один из рассказанных ею эп