Ольга Лемешко Поплова

Бланки отказа я раскладывала каждый понедельник. Стопка – двадцать штук, в прозрачных пакетах, с печатью перинатального центра в правом углу. Тридцать лет работы – и я давно перестала их разглядывать. Как перестаёшь замечать запах антисептика к концу первой недели. В ту январскую ночь стопка лежала на краю сестринского стола, придавленная степлером. Я допивала чай – вторую кружку за смену, крепкий, без сахара. Третий час ночи. В коридоре – гул ламп и далёкий звук капельницы, которая всегда начинала тикать громче ближе к трём. Потом хлопнула дверь приёмного покоя. И я услышала голос Зои, санитарки: – Клавдия Самсоновна, тут привезли. Я поставила кружку. Зоя стояла в проёме, придерживая створку плечом. За её спиной – коридор приёмного, и фельдшер скорой ведёт кого-то под руку. Девочка. Куртка – тонкий синтетический пуховик, без подкладки, молния не сходилась на животе. Живот – большой, низкий. Срок не меньше тридцати восьми недель. И кроссовки – летние, с сетчатым верхом, насквозь мокрые

Григорий поднимался на второй этаж, держась за стену, спотыкаясь и чертыхаясь. Каждая ступенька давалась с боем — ноги будто чужие, ватные, налитые свинцом. В голове шумело, но сквозь этот шум пробивался один назойливый голос — её голос. — Вот чёрт! — прохрипел он, останавливаясь на площадке. Сердце колотилось где-то в горле. — Сейчас заведёт заезженную песню: «Гришенька, ты же хороший, зачем пьёшь? Меня скоро не будет, как жить-то без меня будешь?» – он передразнил её тоненько, противно, но внутри вдруг кольнуло. «Меня скоро не будет». Он мотнул головой, отгоняя это. Потом. Подошёл к двери. Руки тряслись мелко, противно — всегда так. Ключ тыкался в пустоту, царапал железо, прыгал вверх-вниз, выскальзывал. Григорий зажмурился, попытался вздохнуть поглубже, но вдох вышел рваным. — Да что ж ты, зараза… — выдохнул он, и в этот момент ключ упал. Звякнул о кафель, отскочил куда-то под ноги. Григорий нагнулся, мир качнулся, и он осел вниз, сначала на колено, потом тяжело завалился набок. П

Надпись на банке я прочитала раньше, чем поняла, что меня об этом просили. Просто привычка – за смену мимо проходят десятки покупателей, и половина из них тычет пальцем в ценник: «А что тут написано? А это творог или сметана?» Работаешь шестой год за прилавком продуктового – начинаешь отвечать на вопросы, которые ещё не задали. Но эта женщина не тыкала. Стояла у полки с крупами, щурилась, подносила пачку к самому лицу и отставляла обратно. Потом брала следующую. И тоже возвращала. – Вам помочь? – спросила я, выйдя из-за кассы. Она повернулась. Невысокая, сухая, в бежевом плаще с поясом, затянутым на последнюю дырку. Пальцы правой руки чуть загнуты к мизинцу – будто кисть привыкла годами сжимать что-то узкое. – Мне бы рис, доченька. Длиннозёрный. Но я буквы не разберу. Голову она наклонила влево, к свету. Потом я узнала – так она всегда делала: поворачивалась тем глазом, который ещё хоть что-то различал. Я прочитала ей всё, что было на пачке. Состав, вес, производитель, дату. Она кивала