Александр Папулов

На второй день пути я вышел на старую геологическую просеку. Заросла молодняком, но была вполне проходимой. Я пошел по ней, надеясь встретить кого-нибудь из людей. И встретил. Старый эвенкийский охотник сидел у костра, курил трубку и смотрел на меня узкими проницательными глазами. Рядом с ним лежала старая двустволка, а у ног — худая облезлая лайка. Я подошел, поздоровался. Он кивнул, не вынимая трубки изо рта. — Откуда идешь, парень? — спросил на ломаном русском. — Из тайги, заблудился. Он усмехнулся. — В тайге не блуждают. В тайге живут. Или умирают. Я присел рядом, попросил закурить. Он протянул кисет с крепким самосадом. Закурили, помолчали. Дым от трубки мешался с дымом костра. — Что в мире творится, отец? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. — А ты не знаешь? — Нет, давно в лесу. Он вздохнул, выпустил клуб дыма. — Бардак у вас там, парень. И на стройке, и по всей стране. Генсека нового поставили, перестройку каку

На второй день пути я вышел на старую геологическую просеку. Заросла молодняком, но была вполне проходимой. Я пошел по ней, надеясь встретить кого-нибудь из людей. И встретил. Старый эвенкийский охотник сидел у костра, курил трубку и смотрел на меня узкими проницательными глазами. Рядом с ним лежала старая двустволка, а у ног — худая облезлая лайка. Я подошел, поздоровался. Он кивнул, не вынимая трубки изо рта. — Откуда идешь, парень? — спросил на ломаном русском. — Из тайги, заблудился. Он усмехнулся. — В тайге не блуждают. В тайге живут. Или умирают. Я присел рядом, попросил закурить. Он протянул кисет с крепким самосадом. Закурили, помолчали. Дым от трубки мешался с дымом костра. — Что в мире творится, отец? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. — А ты не знаешь? — Нет, давно в лесу. Он вздохнул, выпустил клуб дыма. — Бардак у вас там, парень. И на стройке, и по всей стране. Генсека нового поставили, перестройку каку