Маргарита Вознесенская

Все главы Ночь после того, как Анисья принесла брата в дом, выдалась тревожной. Степан метался в жару, бормотал что-то неразборчивое, вскрикивал во сне, звал какую-то Марью, потом просил воды, потом снова проваливался в беспамятство. Анисья сидела рядом, меняла компрессы на лбу, поила отварами трав, которые нашлись у свекрови, и слушала, как за стеной вздыхает Пантелей, как посапывают дети, как старуха Аграфена Ильинична ворочается на печи и что-то шепчет — то ли молитвы, то ли проклятия. К утру жар спал. Степан открыл глаза и впервые посмотрел на сестру осмысленно. — Нисья, — прошептал он. — Ты... не спишь? — Не сплю, Стёпа, — ответила она, смачивая ему губы водой. — Как ты? Легче? — Легче, — кивнул он. — Есть хочу. Анисья обрадовалась. Есть — значит, жить будет. Она достала из печи горшок с остатками вчерашних щей, налила в миску, покрошила хлеба. Степан ел жадно, давясь, расплёскивая, и она не останавливала его — знала, что голодный человек должен наесться. — Тише, тише, — только п

Все главы Октябрь в тот год выдался холодным и ветреным. Степь стояла голая, серая, выметенная ветрами до самой земли. Ни травинки, ни былинки — одна пыль да сухие комья. По ночам уже примораживало, лужи затягивало ледком, а днём солнце светило, но не грело — так, для виду, будто издевалось над людьми. В хуторе Ветлянском жизнь замерла в тягостном ожидании. Люди выходили на улицу редко — только по самой крайней нужде. Сидели по избам, закутавшись в тулупы, грелись у печек, которые топили теперь не каждый день — берегли дрова. Говорили мало, в основном вздыхали да поглядывали на опустевшие закрома. У Анисьи дела шли всё хуже. Муки оставалось на два-три дня, не больше. Картошка, которую припрятали с осени, таяла на глазах. Корова, исхудавшая до костей, давала молока с гулькин нос — на самом донышке крынки. Дети ходили бледные, вялые, всё время просили есть. Груня уже не плакала — только смотрела на мать большими, прозрачными глазами и молчала. Это молчание было страшнее любых слёз. — Ма

Все главы Ноябрь в тот год наступил рано и сразу взял в оборот. Снег выпал ещё в конце октября, но пролежал недолго — растаял, оставив после себя грязь и слякоть. А к началу ноября ударили морозы. Не сильные, но злые, с ветром, который выдувал из щелей последнее тепло. Степь замерзала, сковывалась ледяной коркой, и люди, глядя на это белое безмолвие, понимали: теперь до весны ничего не вырастет, ничего не изменится. Только выживать. Или умирать. У Анисьи дела шли всё хуже. Корова, которую они берегли как зеницу ока, слегла. Два дня она лежала в хлеву, тяжело дышала, не вставала. Пантелей пытался поднять её, подкладывал солому, поил тёплой водой — бесполезно. На третий день корова издохла. Анисья стояла над ней и не плакала. Слёз уже не было. Она только смотрела на это большое, когда-то тёплое тело и думала: «Мясо. Хоть мясо будет». Но в душе что-то оборвалось. Корова была последней ниточкой, связывавшей их с нормальной жизнью. Пантелей, кряхтя, принялся свежевать тушу. Работал молча, с

Все главы Ночь после возвращения из станицы Анисья не спала. Она лежала на лавке за перегородкой, смотрела в потолок, по которому плясали отсветы лампадки, и думала. Думала о том, что сказал купец Григорий Иванович. О том, что сказал Степан. О том, что сказал Пантелей. И всё время перед глазами стояли дети — худые, бледные, с прозрачными от голода глазами, с выпирающими ключицами, с тонкими, как прутики, руками. Ванька, который ещё недавно был крепким парнем, теперь еле таскал воду из колодца. Петька, вечно шумный и весёлый, стал тихим, задумчивым, играл в уголке с деревянными чурбачками и не шалил. А Груня... Груня перестала просить есть. Она просто смотрела на мать большими, ничего не понимающими глазами и ждала. Ждала, когда мать даст хоть кусочек. «Что я выбираю? — спрашивала себя Анисья. — Душу? Или жизнь детей?» Ответа не было. Не могло быть. Где-то за перегородкой возился Пантелей. Он не спал тоже. Слышно было, как он тяжело вздыхает, как переворачивается с боку на бок, как каш

Все главы Декабрь в тот год выдался лютым, каким его не помнили даже старики. Морозы ударили такие, что днём солнце светило, но не грело, и на улицу выходить можно было только по самой крайней нужде. Снегу намело по самые крыши, и избы стояли в сугробах, как белые шапки. Дороги занесло, и сообщение с миром почти прекратилось. Только редкие смельчаки пробивались в станицу, да и те возвращались с пустыми руками — ни хлеба, ни муки, ни крупы. Всё, что было, разобрали по голодающим уездам. В хуторе Ветлянском жизнь замерла. Люди сидели по избам, грелись у печек, которые топили теперь не каждый день — берегли дрова. Говорили мало, вздыхали много. Смотрели на пустые закрома и молились. Кто Богу, кто чёрту, кто просто в пустоту. У Анисьи дела шли всё хуже. Хлеб, который она принесла от купца, быстро таял. Дети ели, и это было главное. Но она знала, что этого надолго не хватит. Пантелей почти не вставал с лавки, кашлял кровью, и Анисья уже не знала, чем его лечить. Свекровь, вечно брюзжащая,

Все главы Январь в тот год выдался таким, что даже старики не помнили подобного. Морозы стояли под сорок, и днём, когда солнце поднималось над степью, его лучи падали на снег, но не грели — только слепили глаза до рези. Воздух замерзал настолько, что деревья трещали в лесу, и этот треск разносился далеко окрест, пугая зверей и людей. Волки, гонимые голодом, подходили к самому хутору, выли по ночам, и их вой, тоскливый и страшный, леденил кровь. Собаки на хуторе забивались в конуры и скулили, прижимаясь к земле. В избе у Анисьи было холодно. Дрова берегли, топили только по вечерам, и к утру в углах замерзала вода в ведрах. Дети спали на печи, укутавшись в тулупы, и даже днём не слезали — грелись. Пантелей почти не вставал с лавки, кашлял, и Анисья боялась, что он не переживёт зиму. Степан лежал на чердаке, перевязанный, с раненой рукой. Рана воспалилась, и он метался в жару, бредил. Анисья поила его отварами трав, меняла повязки, но лучше не становилось. — Надо доктора, — сказала свекр