Наталья Казанцева (Корнилова)

Суп остывал в тарелке. Катя смотрела на него и думала, что борщ, который она варила три часа, теперь выглядит как улика против неё. Валентина Петровна сидела напротив и жевала медленно, с той особой сосредоточенностью, которая означала: сейчас что-то будет сказано. - Дима, - произнесла свекровь, не глядя на Катю, - ты сегодня видел, чем занималась твоя жена весь день? Дмитрий поднял глаза от тарелки. Он был красивый мужчина, Дима, с правильными чертами лица и усталым взглядом человека, который давно решил, что проще согласиться, чем объяснять. - Работала, - сказал он осторожно. - Работала, - повторила Валентина Петровна с интонацией, которую Катя за три года замужества научилась читать, как ноты. Это означало: сейчас я скажу главное, и ты будешь молчать. - За компьютером сидела. Бумажки рисовала. А борщ в семь вечера. - Мама, борщ хороший, - сказал Дмитрий. Это была попытка разрядить обстановку, Катя это понимала. Но попытка слабая, уже заранее проигранная. - Борщ хороший, - согласилас

Каждое утро я видела его из окна. Мужчина за сорок, в резиновых сапогах и куртке, пропахшей чем-то деревенским. И утка. На тонком кожаном поводке. Настоящая. Живая. Рыжеватая кряква, которая переваливалась рядом с ним по дорожке парка, как маленький упрямый кораблик. Я стояла у окна с кружкой растворимого кофе и думала – это сон? Но нет. Он появлялся ровно в семь тридцать. Утка шла чуть впереди, задирая клюв, будто именно она решала маршрут. А он подстраивался. Большой, широкоплечий. С ладонями, в которых поводок казался ниточкой. Меня зовут Женя. Мне тридцать четыре. Полгода назад я переехала в Калугу – получила место в лаборатории при сельхозинституте. Изучаю поведение птиц. Ну, если точнее – механизмы запечатления у водоплавающих. Конрад Лоренц, критические периоды, филиальный импринтинг. Тема, которая звучит красиво на конференциях и очень одиноко в съёмной квартире на третьем этаже. Квартира пахла книгами и растворимым кофе. Чужая мебель, чужие обои в мелкий цветочек. Своего – ноу

Пёс же, безошибочно определив вожака, бросился на него, чтобы как можно скорее положить конец этой истории. Вожак, приняв вызов, бросился ему навстречу… Дорогие друзья! Ваша финансовая поддержка очень важна для продолжения работы канала. Поддержать канал на любую сумму от 50р. можно по этой ССЫЛКЕ Огромное спасибо и приятного чтения! ***** Пёс был немецкой овчаркой, и его так и звали – Пёс. Конечно же, он не знал, как его кличка звучит для людей и что она означает в их мире. Его самого это имя вполне устраивало: звучит коротко и ясно. Всегда знаешь, что хозяин зовёт именно тебя. Формально, хозяина у Пса не было. Но, опять-таки, он сам об этом не знал и всегда думал, что пастух, к которому его приставили работать на деревенском пастбище, и есть его первый и единственный хозяин. Пастуха звали Егор. Он и назвал Пса Псом, когда фермерское хозяйство решило усилить безопасность стада на выпасе, приставив к пастуху немецкую овчарку. Егора, правда, появление напарника не обрадовало. Напротив:

– Ах вот как ты заговорила?! – Вадим хмуро смотрел на Алину, сидя на диване, где он провёл, казалось, большую часть их недолгих отношений. Мужчина был жутко недоволен и даже не пытался этого скрыть. Его посмели кинуть! И кто? Глупая девчонка, не ценящая своего счастья! – Да, – Алина старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от неприятного предчувствия. Расставаться всегда тяжело, но продолжать отношения, конкретно в их случае, глупо и бесперспективно. – Я думаю, нам лучше расстаться. Мы слишком разные, пойми. Разве ты со мной не согласен? Вадим откинулся на спинку дивана и усмехнулся, но улыбка вышла кривой. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное – смесь недоверия и злости. Как она посмела… – Разные? – его голос прозвучал резко, почти насмешливо. – Ты просто не хочешь работать над отношениями. Это просто удобный предлог, Алина! Разрушить всегда легче, чем создать! Тебе стало скучно? – Дело не в скуке, – Алина вздохнула и села напротив, стараясь не смотреть ему в глаза, но чувс

Посёлок Глубокий в ту зиму стоял промёрзший насквозь, до хрустального звона в воздухе. Снег скрипел под ногами так, будто шёл по битому стеклу. Вера, невысокая, коренастая женщина с ладонями в вечных трещинах от извести, выглянула в окно и увидела, как её мужа высаживают из попутки у крайнего столба. — Мам, папка приехал! — крикнула десятилетняя Ленка от печки. Вера вытерла руки о фартук и вышла в сени. Николай уже стоял на пороге, сбивая снег с валенок. Он был бригадиром в автопарке, каждую среду мотался в район за накладными, возвращался поздно, пахнущий соляркой и морозом. Всегда привозил детям — то пряники, то пару мотков шерсти ей, а однажды — отрез на платье, синий, в мелкий горошек, который Вера так и не решилась скроить, всё берегла. — Живы? — буркнул он, проходя в горницу. — Живы, — ответила Вера, вглядываясь в его спину. Что-то в нём было не так. Чутьё у неё было звериное, не раз выручало. Но тогда она отогнала тревогу. Всё перевернулось в субботу. Стекольщица Зоя, баб