Гульнур Малько

Освенцим/Аушвиц — единственное место во вселенной немецких концлагерей, где всем без исключения узникам наносили татуировки с лагерными номерами. Но немногие знают о том, почему это делалось. А ведь, как ни странно, всё "благодаря" большой приключенческой истории в духе Второй мировой войны. Правда, как и во всём в Аушвице, с достаточно несчастливым концом... Уникальность в системе Немецкий концлагерь Аушвиц по многим параметрам был уникальным явлением в системе концлагерей СС. На своем пике в 1943 году он одновременно совмещал в себе несколько наиважнейших для рейха функций: концлагеря для противников нацистского режима со всей Европы; фабрики уничтожения, где истребляли расовых врагов и "недостойных жизни"; мощного предприятия, на котором с помощью рабского труда производили необходимое вооружение для рейха. Но был ещё один нюанс, благодаря которому Освенцим переплюнул другие учреждения подобного типа в рейхе — клеймение узников татуировками с их порядковыми номерами. Ду

Немец пожал плечами, не уводить же учителя силой. «Я не оставлю детей!» — девочка вцепилась тоненькими ручками в штанину его брюк, Януш поторопился взять заплаканную малышку на руки и пытался утешить ее. «Вы можете уйти», — объявил комендант, на столе лежал приказ вывести Корчака живым за территорию лагеря. — Я не оставлю детей, — уверенно произнес Корчак. Он останется с сиротами до конца, осознавая, что из газовой камеры никто не выйдет живым. Немец пожал плечами, не применять же им силу, если старик принял решение. «Я встречусь с самим дьяволом, только бы спасти детей», — говорил Януш Корчак. Еще в юности он избрал для себя путь спасения нуждающихся. Родившись в семье польского еврея, Януш рано столкнулся с жестким обращением в школах и приютах. Его отец страдал душевной болезнью, и, выучившись на медицинском факультете, Януш пробовал лечить его, но все было бесполезно. В 1905 году Корчак получил диплом врача, служил в армии, участвовал в Русско-японской войне, служил в Русской импер

В августе 1942 года к берегу высокогорного озера Иссык-Куль причалила баржа. На пристани стояла худенькая девушка в простом платье – секретарь сельсовета из ближайшего киргизского села. Звали её Токтогон Алтыбасарова, и по документам ей шёл восемнадцатый год. С баржи начали сводить детей. Смотреть на них было страшно. Опухшие от голода лица, непропорционально большие головы на тоненьких шеях, остановившиеся глаза. Многие не могли идти сами – их несли на руках или укладывали на брички. Это были ленинградцы, которых вывезли через Ладогу из осаждённого города. Всего их было 160 человек возрастом от полутора до двенадцати лет. Токтогон смотрела на них и, по словам её сына Марата, не могла вымолвить ни слова. Курменты – отдалённое горное село на берегу Иссык-Куля, где почти всё население было киргизским и почти никто не говорил по-русски. Токтогон выросла здесь, в обычной семье, и тем не менее с раннего детства умела читать – сама научилась, без учителей. А потом случилось и вовсе необъясни