Надежда Важенина ( Нечаева )

История одной материнской любви В деревне Городец случилось событие — забеременела Верка Соколова. Тридцать лет бабе, а туда же. — Срам-то какой! Пузо на нос лезет, а она глаза мозолит, улыбается! Я бы сквозь землю провалилась, — тарахтела баба Зина, вытряхивая половик на крыльце. — Сейчас, Зинаида, молодёжь безнравственная пошла. Им лишь бы своего добиться, а что люди скажут — плевать, — поддакнула соседка Тамара, поправляя цветастый платок. — А от кого хоть понесла-то? — сунула нос любопытная Нинка, продавщица из сельпо. — Да был тут один... — заговорщицки понизила голос баба Зина. — Клуб наш ремонтировали, бригада из города приезжала. Там мастер был, видный такой, чернявый. Она к нему и прилепилась. А он, говорят, семейный. Уехал — и поминай как звали. — Ох, дура! Надо было паспорт смотреть и алименты выбивать! — авторитетно заявила Нинка. — Кудахчете, куры? — кряхтя, присел на лавочку дед Матвей. — Куры, дед, по дворам сидят, а мы дела государственные обсуждаем! — отрезала

На окраине утопающего в сугробах посёлка, у спуска со склона, остановился местный парнишка. Одежда его не соответствовала погоде. Легкая шерстяная шапка сидела на затылке, открывая пряди тёмных волос, зимняя куртка была расстегнута. В свои тринадцать лет он был довольно высоким и по-взрослому серьёзным. Мальчик окинул зорким взглядом карих глаз кроны зимнего леса: вдалеке, из-за высоких сосен поднимался густой белый дым. Он вился кольцами и превращался в изящные силуэты зверей: оленей, белок, волков, сов. Невесомые фигуры относило ветром на запад, и они терялись где-то в чаще. "Опять печёт", — подумал парень. Он откинул назад болтающийся конец шарфа и начал спускаться по заснеженному склону к лесу. — Эй, постой! — вдруг послышалось за его спиной. — Ты ведь Алексей?! Мальчик обернулся: со стороны поселка к нему через сугробы пробирался незнакомый мужчина с покрасневшим лицом от мороза и быстрого бега. Он был крепкого телосложения и в походном камуфляжном костюме походил на военного. — Ч

В 1978 году в глухой деревушке, что затерялась среди болот и вековых елей, случилась история, от которой у местных до сих пор волосы дыбом встают. Звали того парня Васька — обычный деревенский мужик лет тридцати пяти: крепкий, плечистый, с грубоватым лицом и вечно насмешливым взглядом. Любил он пошутить, да так, что иной раз шутка выходила злее всякой правды. Но в тот злополучный день Васька не шутил — он отправился на озеро, что местные прозвали Чёрным за его тёмную, почти чернильную воду и дурную славу. Говорили, будто озеро это не простое: в нём тонули люди, а их тела потом не находили, словно сама вода их поглощала без остатка. То утро выдалось тихим и туманным. Воздух стоял неподвижный, будто замер в ожидании чего‑то недоброго. Васька, как обычно, прихватил с собой удочки — дескать, порыбачить решил. Соседи видели, как он шёл к озеру, насвистывал какую‑то мелодию и размахивал ведром для рыбы. Никто тогда и подумать не мог, что это последний раз, когда они видят Ваську живым — или,

Кровь — это первое, что я помню. Не лицо чужака. Не крик Нюры Рябовой. Даже не то, как отец Василий приехал отпевать то, что осталось от деда Матвея, и понял, что отпевать там, по сути, нечего. Кровь. Она и сейчас меня будит, сорок лет спустя, в тот час ночи, когда тело само решает, что с него хватит сна. Кровь на каменном полу хлева у Матвея. Кровь на белёной стене дома Рябовых — длинными алыми дугами, будто кто-то макнул кисть в ведро и провёл с размаху. И кровь за складом сельпо, где Нюрка нашла своего брата Павла — иссушенного до такой степени, что кожа у него стала словно бумага. Серая и мёртвая. Зовут меня Степан. Родился я в деревне Глухарёво, Каргопольского уезда Олонецкой губернии, в году 1879-м, стало быть, к осени 1904-го мне было двадцать пять. Был я тогда, как и сейчас, крестьянский сын, получивший от отца в наследство его хозяйство и его же долги в придачу. Сорок с лишним десятин земли на восточном склоне гряды, над речкой, где когда-то, говорят, водились орлы. Для овса г

Заявление лежало на столе третью неделю. Вадим Сергеевич Колчин, адвокат с тридцатилетним стажем, смотрел на него каждое утро – и каждое утро откладывал подпись. Три листа бумаги. Несколько строк. И всё – тридцать лет работы превратятся в прошлое. – Вадим Сергеевич, к вам посетительница, – голос секретаря в трубке звучал неуверенно. – Без записи. Говорит, личное. Он снял очки и потёр переносицу. Пятьдесят восемь лет, три десятка за плечами в этом кабинете, тысячи дел – и всё ещё «личное» от незнакомых людей. Раньше это его не раздражало. Раньше он любил эти неожиданные визиты – в них была жизнь, непредсказуемость. Теперь всё казалось одинаковым. – Пусть войдёт. Дверь открылась. Женщина лет пятидесяти, ровно – он научился определять возраст с точностью до года. Каштановые волосы до плеч, ухоженные. Костюм тёмно-вишнёвого цвета, неброские золотые серьги. Спину держала прямо, как человек, который научился себя уважать. Не сразу – но научился. Он не узнал её. – Вадим Сергеевич, – она остан