Светлана Симинюк

– Примерьте, вам идет. Она вздрогнула и сразу убрала платье от груди, будто я застала ее за чем-то неприличным. – Да нет, что вы. Я просто посмотреть. Женщина была уже немолодая. В светлом, слишком тонком для весны плаще, с аккуратно убранными волосами и той особенной осторожностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших ничего не задевать – ни вещь, ни человека, ни чужое терпение. Она держала темно-синее платье за плечики и смотрела не на меня, а в зеркало. Не на себя даже – на то, как ткань ложится по фигуре, если просто приложить. Как будто на минуту примеряла не платье, а какую-то другую жизнь. Ту, в которой можно не считать деньги до кассы. – Примерьте, – повторила я. – В примерочной свободно. Она улыбнулась смущенно: – Да мне, наверное, уже не по возрасту. И тут я узнала ее. Не сразу по лицу – оно изменилось, стало тоньше, строже, будто все лишнее время давно с него ушло. Узнала по голосу. По этой тихой манере оправдываться, когда никто не обвиняет. По тому, как она держал

— Мам, это уже ненормально! — Павел стоял посреди кухни, держа в руках тарелку, расписанную алыми маками и золотыми листьями. — Ты хоть понимаешь, что вся квартира выглядит как сувенирная лавка? Нина Васильевна не ответила. Она спокойно домывала кисточки под краном, стряхивая капли на бумажное полотенце. На подоконнике, на холодильнике, на полках и даже на стиральной машине стояли тарелки, блюдца, кружки и маленькие глиняные фигурки — все раскрашенные яркими, буйными красками. Будто кто-то взял радугу и расплескал её по всей двухкомнатной квартире. — Я серьёзно, мам. Ирина вчера заходила за Костиком и чуть не упала, споткнувшись о коробку с глиной в коридоре. Это небезопасно. И это... — он помахал тарелкой, — это несерьёзно. — Аккуратнее, — спокойно сказала Нина Васильевна. — Эту тарелку я расписывала два дня. Там жар-птица на обороте. Павел перевернул тарелку. С обратной стороны на него действительно смотрела жар-птица — нелепая, немного кривоватая, но при этом удивительно живая. Хвос

Пес сидел на ступеньках магазина смирно, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Они шли мимо, тихонько чертыхаясь и опасливо поглядывая на снежную шапку, которая росла на его лохматой голове. Пес был крупным и от этого его боялись еще больше, ведь намордника на нем не было, а поводок, завязанный простым узлом на поручнях лестницы, доверия не вызывал. Люди, конечно, не знали, что пес давно уже замерз. Да так, что даже если бы и захотел кого-то цапнуть, у него это просто не получилось бы. Лапы не слушались и клонило в сон, но пес держался. Он знал, что должен дождаться хозяина, ведь тот велел ему сидеть смирно, а пес привык слушаться. - Эй, лохматый! Ты чей? Голос был молодым и потому пес на него среагировал не сразу. У хозяина голос был другим – сильным, хорошо поставленным, уверенным. А тот голос, что позвал пса был совсем не таким. Он подрагивал, ломался на высоких нотах и звучал так, будто его владелец вообще не понимал, что делает в этом мире. - Да, друг! Досталось тебе… А г

В марте я стала ходить через парк. Зимой срезала по переулку – быстрее, три минуты вместо десяти. Но в марте снег осел, асфальт подсох, и я вспомнила, что есть длинная дорога. Через Нагатинский парк, мимо пруда, по аллее с тополями. Десять минут лишних, зато воздух. Зато тишина перед двенадцатичасовой сменой в клинике. И мне нужны были эти десять минут. Потому что в переулке я думала о работе, а в парке – ни о чём. Я – ветеринар. Хирург-ортопед. Ставлю на лапы тех, кого другие врачи уже списали. Мне тридцать четыре. И шесть лет я прихожу домой в пустую квартиру. Однушка на пятом этаже без лифта, стопки журналов по ветеринарной ортопедии на кухне, кружка с отколотой ручкой. На подоконнике – засохший фикус, который я забываю поливать. Кот был, рыжий, но его забрал Глеб. Вместе с собой. Шесть лет назад. Глеб сказал тогда: «Ты любишь чужих собак больше, чем меня». И ушёл. А я подумала – наверное, он прав. Потому что собаки не уходят. Если ты их не выгоняешь – они остаются. А в парке – мужч