СВЕТЛАНА Лиховидова

Я увидел его лежащим на обочине, в том самом месте, где он сидел каждый день последние тринадцать лет. Тарзан не встал, когда я остановился – обычно он поднимал голову, смотрел на машину, ждал пока я открою дверь. Сейчас он лежал неподвижно, лапы вытянуты вперёд, морда на снегу. Только хвост чуть дёрнулся, когда я захлопнул дверь машины. Узнал звук моих шагов. Мороз бил в лицо. Ветер с трассы нёс мелкую снежную пыль, она забивалась в глаза, садилась на ресницы. Я подошёл ближе, присел рядом с собакой. Протянул руку – шерсть была холодная, жёсткая от инея. Погладил по голове, нащупал под пальцами знакомый шрам на левом ухе. Старая метка, ещё с тех времён, когда Тарзан был молодым псом. Сердце сжалось. – Тарзан, – позвал я тихо. – Ну что ты. Надо домой. Холодно здесь. Собака открыла глаза. Посмотрела на меня – мутный, почти слепой взгляд. Не встала. Я провёл рукой по её боку – рёбра выпирали под шерстью, каждое можно было сосчитать. Дыхание было тяжёлое, с хрипом. Горло перехватило. Тр

Я запомнил ту ночь по звуку. Не по удару, не по тому, как машину развернуло поперёк дороги, – а по тишине, которая наступила после. Мотор заглох, фары упёрлись в сугроб, и стало так тихо, что я услышал, как тикают часы на приборной панели. Под капотом что-то тихо щёлкало. Снег оседал на лобовом стекле, и в свете аварийки каждая снежинка была рыжей, как Дружок. Потом – скрип. Он был на заднем сиденье, царапнул лапой дверь. Я попытался повернуться и не смог. Я не мог двигаться — что-то держало ногу, и каждое движение давалось с трудом. Я дотянулся до ручки задней двери и дёрнул. Дружок вывалился наружу, мелькнул рыжим пятном в свете аварийки – и пропал в темноте. Я позвал его. Голос был чужой, сиплый, и в ответ – ничего. Только ветер по сухому снегу и далёкий гул трассы. Потом были чужие голоса, свет фонарей, носилки. Кто-то спросил: «Собака ваша?» Я ответил: «Рыжий, да». Голос не слушался, и я повторил дважды, пока фельдшер не кивнул. Меня подняли, задвинули в машину скорой, двери зак