Валентина Кравец

Он снова молчал. Я заметила его сразу – последний ряд, у окна, руки на коленях. Рядом пустой стул. Фёдор Николаевич Громов, отец Артёма из одиннадцатого «Б». Вернее, уже выпускника. Как быстро летит время. – Татьяна Сергеевна, начинаем? – Лидия Петровна постучала ручкой по столу. Я кивнула и открыла журнал. Одиннадцать лет я веду этот класс. С первого дня и до последнего. Каждый год – одна и та же картина: родители задают вопросы, спорят, жалуются на нагрузку, требуют поблажек. Кто-то опаздывает, кто-то уходит раньше, кто-то вообще не приходит. Кто-то присылает бабушек, кто-то – нянь. Однажды пришёл водитель с доверенностью. Но Громов – другой. Он не пропустил ни одного собрания за все годы. Ни одного. Ни разу не опоздал – всегда появлялся за пять минут до начала. И ни разу не произнёс ни слова. Только «здравствуйте» на входе и «до свидания» на выходе. Столько лет. Сначала меня это удивляло. Потом раздражало. Потом я привыкла. А сейчас, глядя на его сгорбленную спину в последнем ряду,

Маяк на Мысу Каменном не был ни высоким, ни красивым. Приземистая, побелевшая от ветра и соли башня, сложенная ещё дедом нынешнего смотрителя, да несколько хозяйственных построек, тонущих в колючем шиповнике и полыни. Это место считалось не то чтобы ссылкой, но тихой гаванью для тех, кому нужно было спрятаться от мира, от людей, от самих себя. Таким был и Илья. Он прибыл сюда три года назад, с одним рюкзаком и невыносимой тяжестью в груди, которую врачи называли «тревожно-депрессивным расстройством», а он — просто концом всего. См..рть жены и маленькой дочки в ДТП оставила после себя не горе, а вакуум. Белую, звенящую пустоту, в которой не было ни чувств, ни мыслей, только автоматическое движение ленивой мысли: зачем? Работа смотрителя маяка была идеальной для такого состояния. Подъём на рассвете. Проверка аппаратуры. Запись в журнал. Дважды в день — радиосвязь с материком. Колка дров. Ловля рыбы на ужин. Бесконечный шум прибоя, заменяющий тишину. И одиночество, которое было не нак

Это случилось не в родильном доме с белыми стенами и стерильными инструментами, и даже не в крестьянской избе, где повитухи принимают роды с заговорами и травами. Это произошло в самой глубине Саянских гор, в месте, где человеческий голос тонет в густой хвое и тут же глохнет, не встретив отклика. В месте, которое на картах долгие годы оставалось просто белым пятном. И главным свидетелем того