Oleg Kataev

Передо мной книга. Обложка тёмно-синяя, как небо над Таймыром в августе, которое переменчиво: от глубокого индиго в ясные дни до свинцовых туч... Автор Дмитрий Иванов. Человек, который много лет изучает, как мы, русские, заползали на холодные, дикие, невероятные земли... Открываю первую страницу и чувствую, что здесь не будет сухих дат и перечислений фамилий. Иванов работал в журнале «Вокруг света» и умеет рассказывать так, что ты начинаешь мёрзнуть, даже если за окном +25. О том, как десятки экспедиций уходили на восток. Кто-то возвращался с мешками соболей и картами, где пунктиром нанесены новые реки. Кто-то возвращался ни с чем, только с цингой и пустыми глазами. А кто-то не возвращался вовсе. Сгинули в тайге. Или в тундре, где тишина такая плотная, что она давит на барабанные перепонки... Это скорее сборник живых историй. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнад

Когда нам говорят «царевна», перед глазами встаёт картинка из детства, терем с резными наличниками, длинная коса, парчовый сарафан. Она сидит у окна и ждёт пока явится добрый молодец, победит дракона, а потом они заживут долго и счастливо... У настоящей российской царевны совсем другая история. Здесь нет места ожиданию у окна. Они с детства знают, что их жизнь никогда не будет принадлежать им. Что любой, кто улыбнётся, возможно, просто хочет подольститься. Что враги могут быть даже среди тех, кто клянётся в верности. И что самый страшный дракон собственная судьба, которую ты не в силах изменить. Книга «Судьба российских принцесс. От царевны Софьи до великой княжны Анастасии» попытка заглянуть за высокие стены, туд

Как пахнет утро в московской квартире 1920-х? Пахнет оно керосином, вчерашними щами и едва уловимым духом подгоревшего молока, потому что в коммуналке общая плита и соседка снизу вечно что-то упускает. Но есть в этом запахе что-то правильное, живое, такое, что никакой повар в ресторане на Тверской не воспроизведёт. Булгаков этот запах знал. И запечатлел. Сейчас его книги разобраны на цитаты. Самые хлёсткие, самые, как сейчас говорят, «виральные», кулинарные. «Осетрина второй свежести». «Ключница водку делала». «Не читайте советских газет перед обедом». Еда у Булгакова не антураж, а диагноз. Или, если угодно, пропуск в мир, где грань между бытом и фантасмагори

Есть такая странная особенность у великих писателей, чем гениальнее текст, тем сильнее хочется есть, когда его читаешь. Вот открываешь «Старосветских помещиков» Гоголя и уже через три страницы ловишь себя на том, что машинально открываешь холодильник. Погружаешься в «Анну Каренину» и вдруг остро осознаёшь, что варенье, которым Облонский угощает Левина, описано так аппетитно, что хочется немедленно варить малиновое, хотя за окном февраль. Я не сразу это понял. Сначала Чехов для меня был человеком с портрета в кабинете литературы. Строгий взгляд, пенсне, бородка. Классик. Обязательная программа. Тот самый, который про «пахнет сеном» и «в человеке всё должно быть прекрасно». Мы проходили его в школе, сдавали по нему экзамены, писали сочинения про вишнёвый сад и трёх сестер, которые хотят в Москву, но так и не уезжают... А потом, много лет спустя, я совершенн

Есть темы, о которых лучше не рассказывать. Их надо проживать. Или, если повезло оказаться рядом с тем, кто умеет слушать. Сергей Юрский умел. И его книга «Кого люблю, того здесь нет» не мемуары в привычном смысле. Это попытка удержать тепло. Нарисуйте себе старую квартиру в Ленинграде. Высокие потолки, запах книжной пыли и чуть горьковатый от старых фотографий воздух. Хозяин берёт с полки потрёпанный альбом, открывает его и начинает говорить. Не зачитывать даты и регалии, а вспоминать... Так, как будто эти люди только что вышли за хлебом и вот-вот вернутся, позвенят ключами в прихожей, и вечер продолжится. Юрский пишет именно так. Без пиетета. Без желания поставить памятник. Он просто возвращает своих современников из безвоздушного пространства истории обратно в жизнь. Человек-оркестр Сергей Юрьевич Юрский фигура для русской культуры у

Самолёт Евгения Петрова летел из осаждённого Севастополя в Москву, и где-то над Ростовской областью военный транспортник наткнулся на немецкий истребитель. Дальше версии, слухи, темнота... Официально: сбит при исполнении. Неофициально: либо упал сам, либо что-то ещё, о чём не принято было говорить вслух. Вдова Петрова до конца жизни хранила молчание. Слишком много странного было в этом исчезновении, как и в его жизни. Но книга Сергея Белякова о жизни, которая кипела, хрипела, выкручивалась и иногда взлетала так высоко, что дух захватывает. «Два брата» двойной портрет эпохи, которая не любила портретистов. Валентин Катаев и Евгений Петров. Родные братья. Одесса. Двадцатые. Москва. Литература. И огромный, скрипящий всеми шпангоутами корабль советской истории. Историк Беляков не пересказыв