Варвара Мышкина

Я открыла мамин холодильник за сметаной и не сразу поняла, что меня так царапнуло. На дверце блистер, прижатый резинкой к пачке масла. Рядом пузырёк с белой крышкой. На верхней полке бумажная инструкция, сложенная вдвое, и аптечный чек, мокрый по краю, будто его рядом с кастрюлей держали. Сметана есть. Майонез есть. Полка под масло почти пустая. А лекарств больше, чем еды. Мне 46. Из кухни пахло борщом. Я приехала в субботу, как всегда. Пакет мандаринов в руке, а по сути с пустыми руками. У двери на табуретке стояла моя сумка, на вешалке висел мамин платок, на плите булькало. Всё вроде как обычно. Только в холодильнике давно уже было не как обычно, а я, зараза, делала вид, что так и надо. Мама не крикнула мне «руки мой», не спросила, как доехала. Просто поставила на стол глубокую тарелку, попробовала борщ с ложки, подула и опять отвернулась к плите. Будто главное сейчас, чтоб не остыл. Халат на ней старый, с вытертым карманом. Волосы заколоты кое-как. Шпилька сбоку торчит. Я и раньше э

Мама, твой халат опять висел на стуле. Серый, с вытянутым карманом. На столе хлеб в пакете, нож, две чашки и блистер возле солонки, прикрытый салфеткой так, будто я всё равно не увижу. Чайник уже свистел, а ты стояла у стола и ладонью держалась за край. Не крепко. Так, между делом. Мне 46. Я разулась у двери, как всегда. Поставила сумку на табуретку и почему-то не сразу прошла. Ты сказала: — Чего замерла. Мой руки. И всё. Как будто ничего. Я вошла на кухню, села боком, ремешок сумки на пальце крутила. Ты сняла с плиты кастрюлю двумя руками. Раньше одной брала, ещё и крышку локтем придерживала. А тут поставила осторожно, передвинула к себе, выдохнула носом и сразу отвернулась к раковине. Будто я не заметила. Ага. Не заметила, конечно. Потом взялась за банку с огурцами. Не большую даже, маленькую. Крышку крутанула раз, другой. Я встала. — Давай. — Сама. Ты ещё раз попробовала. Крышка не пошла. Тогда ты усмехнулась: — Закрутили как в сейф. Я уже не спрашивала. Взяла банку, поставила на до

Капля шлёпнулась прямо в кастрюлю. Я не сразу даже поняла, откуда. Мне 47. Стою у плиты, картошка уже в кашу, пар в лицо, а в супе круги пошли. Потом ещё одна. Я выключила газ, отодвинула кастрюлю, сунула под потолок миску. Не помогло. Пришлось тащить из ванной ведро. По плитке уже бежала тонкая дорожка. Под столом намок пакет из «Магнита», у ножки табурета собралась лужа. Я кинула тряпку, наступила в неё носком и пошла в подъезд. Знаешь это чувство, когда ещё пять минут назад варила ужин, а теперь у тебя дома как в подвале после дождя? Вот оно. Лампа на площадке мигала, как ненормальная. У двери сверху коврик мокрый, хоть выжимай. За дверью шумела вода, и кто-то чем-то гремел. Я нажала звонок. Раз. Второй. Третий. — Кто? — крикнули из-за двери. — Снизу. Откройте. Цепочка звякнула. Дверь приоткрылась на ладонь. — Ой. Это вы. У нас тут шланг, зараза... Сейчас. — У меня уже сейчас. — Да я вижу, не глухая. Вы чего так давите на звонок? — Потому что у меня с потолка капает. Она повозилась

Я сидела на холодной ступеньке у подъезда и держала пакет с картошкой между колен. Мне 47. Два кило, между прочим. Ручки врезались в пальцы, а передо мной пусто. Семь лет на этом месте стоял стул. Не красивый, не новый. Просто стоял. Я на него сумку ставила, пока ключи ищу. Иногда сама садилась на полминуты, если после «Магнита» ноги уже не мои. А вчера в 18:40 пришла — пустое место. Даже пыльный след на плитке остался, где ножки были. Тебе смешно будет, наверное. Мне бы тоже было, если бы не этот пакет и не то, как я стояла, как дура, с перчатками в зубах. Ключи выпали, звякнули. Я их подняла, а руки уже злые. Не на стул даже. На это вот: взяли и всё. Как будто у меня у двери не вещь стояла, а так, ничьё. Я поднялась домой, пакет бухнула на стол так, что лук по кухне покатился. Свет включила. Форточка закрыта, в раковине кружка с утра, чайник пустой. И тут за окном кто-то заржал, детский такой смех, противный. Я подошла к окну. У лавки, возле мусорных баков, Нинка с третьего стояла в

В четверг я стояла в аптеке у витрины. Мне 47. В корзинке крем для суставов за 312, зубная паста и пластырь. Телефон в кармане пикнул, я машинально глянула: зарплата села. Нормально, да. Фармацевт спросила: — Ещё что-нибудь? Я потянулась к витаминам. Жёлтая коробка, на ней женщина с гладкой шеей. Ну, такая шея бывает у людей не из нашего подъезда и не с нашими пакетами. Подержала коробку, перевернула, цену посмотрела. Потом поставила обратно. Ровно на то же место, даже носиком к краю поправила. Коленям, значит, можно. А мне потом. Дома я выложила на стол чек, хлеб, пасту и этот крем. Открыла холодильник. На верхней полке контейнер с котлетами. Сын в воскресенье заедет. Рядом масло, яйца, банка сметаны. На дверце магнит с доставкой воды и квитанция за свет. Я взяла кружку, налила чай и, пока чайник щёлкал, беззвучно считала в голове: за квартиру ушло, дочери перевела, внуку на сапоги добавила, в аптеке оставила. На себя там строчка короткая, почти без букв. Я достала из ванной шампунь,

Мне 48, в субботу полезла на шкаф за зимними шапками и нашла твой старый конверт. Шапки лежали в дальнем углу, за коробкой из-под печенья. Я подтянула коробку к краю, с неё съехали квитанции, список адресов на клочке бумаги, какая-то открытка без подписи. Я всё это придержала локтем, чтобы не посыпалось на пол, и под пальцами нащупала сухой плотный край. Конверт. Жёлтый, с заломом на углу. На обороте твой почерк. Я так и застыла на табуретке. С кухни щёлкнул чайник. Я слышала. Но не слезала. Конверт выскальзывал, пришлось взять его двумя руками. Потом всё-таки спустилась. Поставила табуретку к стене, конверт отнесла на кухонный стол. На скатерти крошки, у раковины кружка с ложкой, свет бледный, утренний. Я ножом поддела угол. Остановилась. Поддела ещё раз. Первая строчка была без «здравствуй». Сразу: «Я же тебе тогда сказал. Поехали со мной». Я даже не сразу села. Ты, наверное, уже не помнишь тот вокзал. А я помню. У меня в руке был пакет с яблоками для мамы. Она утром сказала: «Купи к