Natasha Vasilevna

– За такую работу я не то что доплачивать не собираюсь, я с вас ещё и стрясу за испорченный ремонт, – Алла Викторовна стояла посреди своего нового салона и брезгливо водила длинным ногтем по стене, будто выискивала, к чему прицепиться. Мой сын молчал. Сергей вообще не умеет повышать голос, весь в покойного отца пошёл. Только вытер ладони о рабочие штаны и сказал ровно, устало: – Работу вы принимали вчера сами. Ходили, всё трогали, хвалили. Сказали, вышло лучше, чем на картинке в журнале. – Мало ли что я вчера говорила. А сегодня вижу, что плитка в углу отходит и краска легла пятнами. Он присел на корточки, надавил ладонью на угол. Плитка держалась намертво, хоть шкаф сверху ставь. Но заказчице ровная стена была и не нужна. Ей нужен был повод. – Хотите по совести – зовите независимого человека, пусть смотрит, – сказал сын. – Вот в суде и позову. И насчитаю тебе за нервы, за сорванное открытие, за всё. Она развернулась на каблуках и ушла в подсобку, где уже расставляли зеркала и кресла.

– Юль, это папа. Он стоял на площадке у моей двери, с пакетом-маечкой в руке, и говорил при этом куда-то мимо моего плеча, в стену, будто зачитывал объявление. Март двадцать пятого года, вечер вторника, я только что пришла с работы и не успела даже разуться. А я его не узнала. Вот честное слово, ни секунды не узнавала. Последний раз я видела этого человека, когда мне было восемнадцать, на автобусной остановке у рынка, совершенно случайно, и он тогда сделал вид, что очень внимательно изучает расписание. Пятнадцать лет прошло. Ни звонка, ни сообщения, ни открытки на день рождения. – Игорь Леонидович? – Ну зачем ты так. Папа я. А зовут меня Юлия, мне тридцать четыре, и работаю я бухгалтером-расчётчиком на мебельной фабрике. Считаю зарплаты, отпускные, больничные и удержания, и делаю это уже одиннадцать лет подряд, так что цифры для меня вещь совершенно обыденная. У меня муж Денис и дочка Варя, ей восемь. А отец ушёл от нас в девяносто седьмом, когда мне было пять. Я его почти не помню из

Инга смотрела на него и не верила своим ушам. Три недели назад она вернулась домой и обнаружила, что с потолка в гостиной течёт вода. Обои, которые она выбирала месяц, вздулись пузырями. Ламинат, уложенный всего два года назад, пошёл волнами. Книжный стеллаж с редкими изданиями, который она собирала пять лет, был безнадёжно испорчен. Аварийная служба установила: протечка из квартиры сверху. Из квартиры Бориса. Он забыл закрыть кран на кухне и ушёл на работу. – Борис, аварийная служба составила акт. Твоя вина. – Акт составили без меня. Я его не подписывал. А свидетели подтвердят, что я не виноват. Это стояк потёк. Пусть управляющая компания платит. – Какие свидетели? О чём ты? – Увидишь в суде, – он усмехнулся и захлопнул дверь. Инга стояла на лестничной клетке и сжимала в руках смету ремонта. Триста тысяч рублей. Три года она копила на этот ремонт. Отказывала себе в отпуске, в новых вещах, в ресторанах. А теперь сосед, который залил её квартиру, заявляет, что у него есть свидетели

Алёна стояла посреди галереи и смотрела на пустую стену, где раньше висела её работа. Она отдала картину Артёму полгода назад. Он тогда улыбался, пил с ней кофе, обещал сделать её знаменитой. «Ваши работы недооценены, – говорил он. – Я продам эту картину за восемьсот тысяч. Мои комиссионные – двадцать процентов. Остальное ваше». Договор не заключили – Артём сказал, что это лишняя бюрократия. Она поверила ему на слово. – Артём, но вы же говорили, что есть интерес. Что покупатель уже смотрел. – Смотрел и передумал. Бывает. Забирайте картину, пока я её на склад не убрал. Или хотите оставить ещё на полгода? Но я ничего не обещаю. Алёна забрала работу. Упаковала в крафтовую бумагу, вызвала такси и повезла домой. Весь вечер она сидела на кухне, смотрела на картину и думала: может, действительно рынок мёртвый. Может, её работы никому не нужны. Может, Артём прав. А потом она открыла соцсети. И увидела пост. Известный коллекционер, за которым она следила, выложил фото своей гостиной. На сте

Она сидела за кухонным столом, склонившись над толстой тетрадью в клетку. В одной руке – ручка, в другой – чек из магазина. «Хлеб – двенадцать рублей, молоко – двадцать четыре, проездной – сто пятьдесят». Она записывала всё. Каждый день. Каждую копейку. Я стоял рядом и крутил в руках новый футбольный мяч, который она купила мне на день рождения. Мне было смешно. Все мои друзья жили иначе – их родители не сидели вечерами над тетрадями. Они просто ходили в магазин и покупали что хотели. – Деньги любят счёт, – ответила мать, не поднимая головы. – Когда-нибудь поймёшь. Я закатил глаза и убежал во двор. В пятнадцать лет я стыдился этой тетради. Друзья приходили в гости, видели её на столе и спрашивали: «А что это у вас? Бухгалтерия?» Я врал, что мать работает бухгалтером и это рабочее. Хотя она была медсестрой. Просто привыкла записывать. В двадцать, студентом, я считал это пережитком бедности. Мы с друзьями обсуждали «совковое мышление» и «поколение, которое привыкло экономить на спичк

– Женщина, вы понимаете, что это лишение? Он сказал это спокойно, почти ласково, стоя у моего опущенного стекла и постукивая жезлом по голенищу сапога. Двенадцатое февраля, половина восьмого вечера, трасса между Лужками и Сосновкой, темень и позёмка. А я сидела за рулём в куртке поверх медицинского костюма и думала при этом только об одном: что ровно в восемь у меня Клавдия Ивановна, что укол ей нужно ставить строго по часам и что до Сосновки ещё одиннадцать километров по укатанному снегу. – Не понимаю. Что именно лишение? – Разберёмся. Документики. И вот с этого «разберёмся» всё и началось. А зовут меня Марина Витальевна, мне пятьдесят два, и я работаю патронажной медсестрой в районной поликлинике. Мой участок – три села: Лужки, Сосновка и Малые Броды. Круг по ним выходит шестьдесят восемь километров, и я его наматываю четыре раза в неделю на своей машине, потому что служебной у нас нет и не было никогда. На участке у меня двадцать два лежачих. Уколы, перевязки, давление, таблетки раз