Жизненные истории

Ира села, свесила ноги с койки. Валенки она уже не снимала, ложилась прямо в них, иначе или не досчитаешься с утра, либо просто околеешь от холода. — Дочка! Доченька! — зашептала она опять. Глаза слезились, тело била дрожь, как будто холод был не только снаружи, но и внутри, и, сколько не кутайся в телогрейку, он не выходит, а только еще сильнее облизывает ноющие кости и ломает рёбра. Потом лицо обдало жаром, нестерпимым, удушающим, будто упала в костер. Ира охнула, вытерла со лба пот. Стало страшно, по темным углам мерещились черти, а на соседних нарах лежали будто не люди, а куклы, изможденные, плохо сделанные куклы, пародия на женщин, с которыми Ира бок о бок жила в лагере вот уже полгода. — Детка! Где ты? — шептала Ира, боясь разбудить товарок. Ей все казалось, что она говорит слишком громко, но на самом деле из горла вырывался лишь едва различимый хрип, шепоток, точно шелест тростника у реки. — Ты Полечку свою потеряла? — кто–то похлопал Ирину по плечу. Она резко обернулась. Евдокия Дашкова, хитрая, пронырливая женщина, ненавидящая, кажется, всех и всё кругом, завистливая и гнилая насквозь от своей злости, приветливо улыбнулась. Ее лицо, серое от тонкой вуали февральской луны, со шрамом на левой щеке, расплывалось. Ира нахмурила брови, пытаясь сосредоточиться. — Да! — ответила она наконец. — Дочку ищу… Нет её… Девочки моей нет! Дашкова схватила Ирину за руку, увлекая за собой. — Ну что ты! Пойдём, я покажу! Она малину собирает. Там! Там! Идём! — Евдокия потянула Иру за собой, улыбнувшись от того, как горяча рука беспокойной матери, как пробегает по ее телу дрожь. — Да как же малину?! Ведь зима! — шаркала Ира вслед за своей провожатой. — Давно уж лето, Ира! Давно лето! Ты вон туда иди, вон следы дочкины! Иди по следам! — Дашкова распахнула дверь барака. В лицо ударил колкий, пронизывающий ветер. На ближних к выходу нарах кто–то заворчал. Женщина быстро вытащила на улицу, под свет фонаря, Иру, развернула ее к лесу. — Иди туда! Там Полинка! И медведь там! Большой медведь! Иди, спасай своё дитя! Скорее! Ира зажмурилась, покачиваясь, потом, схватившись за фонарный столб, перевела дух. Голова была слишком тяжела. Так бывает, если простудишься, накувыркавшись вдоволь в высоком сугробе, что сваливали у стены сарая… Тогда мать раздевала маленькую Иришу, растирала чем–то и не разрешала надевать рубашонку. — Пусть тельце подышит, золотко! Пусть хвороба с него слетит! — приговаривала она. Ира послушно сидела. Жар проходил, становилось легче, но потом начинал бить озноб. Мать укутывала девочку в одеяло, сверху накрывала шубой и поила чаем, сладким, с двумя ложками малинового варенья… Сахар… Его вкус Ира, кажется, уже забыла. Малину помнила. Её, совсем чуть–чуть, в конце лета нашли в перелеске, уже сморщенную, увядшую, но все равно съели. Ира дала несколько ягод ребятишкам, одну взяла себе… … Дорога между бараками, ёлки впереди, вышка охранника, которая сейчас была пуста – все закачалось, поплыло перед глазами. Ира с тихим стоном осела в снег и замерла, скрючившись и обхватив колени руками. Дашкова, посильнее запахнувшись в своё пальтишко, довольно кивнула. Ирка, эта глупая мать–наседка, скоро околеет. Тогда можно будет снять с нее одёжу и взять себе. А какой с Дашковой спрос? Ей тоже надо выживать! Почему у Ирки такие теплые, тяжелые валенки? Откуда? Почему у нее телогрейка, а у Евдокии пальто с тремя повязанными под ним платками?! Несправедливо! Ирка со своим выводком только мешает бараку! Дети едят. Не много, но если бы их не было, всем бы стало спокойнее! Ну, с Ириной почти разделались, а ее отпрыскам сам Бог велел испустить дух чуть позже!.. Дашкова, довольно кивнув своим мыслям, развернулась, решив пойти немного вздремнуть, но тут ее кто–то ударил по лицу. — Ты что с ней сделала?! Что ты наделала, ах ты подлая старуха! — Лиза, Ирина подруга, крепко приложила Евдокию натруженной рукой . Та упала на дощатый пол, закашлялась, выплюнула выбитый зуб. — Опять за свое? Что ж ты за зверь–то такой? Ведь ты же сама женщина! Нет… Ты… Ты… Лиза затрясла кулаками. Стали просыпаться и ворочаться на своих местах женщины. Кто–то зажёг свечу. Этого делать было нельзя! Сейчас придет охрана, накажет виновных в нарушении порядка! Но Лизе было все равно. Бросившись на улицу, она огляделась. Иры было уже не видно, она будто утонула в снегу, прикрывшись им вместо одеяла. Но остались следы. Елизавета побежала по ним, бухнулась на колени и, растормошив синеющую Ирину, потащила ее в барак. — Помогите! Да помогите же! — закричала она. — Совсем плохая Иринка, надо что–то делать! — Лиза, ты? Лиза, Поленька в лес ушла, малину собирать! Надо найти ее, там медведь… — прошептала Ира, сползая с Лизиных плеч на скамейку. — Какой медведь, Ира! Поленька вместе с Ваней у меня спали. Ты ворочалась, их пинала, они ко мне пришли! Ты что, Ира? Ты горишь вся. Заболела! Встала со своей койки Петровна, известная на весь лагерь знахарка, доковыляла на своих отмороженных и перемотанных портянками ногах до Ирины, раскрыла ей глаза. — Кончается девка! — сказала она. — Веди детей, прощаться надо! — Да тьфу на тебя! Тьфу! Ира! Ира! — била Лиза подругу по щекам. — Ира, просыпайся! Ира! Женщина слабо покачала головой. — Ира, муж твой приехал! — поперхнувшись своими словами, звонко крикнула Елизавета. Полина и Ванька, погодки, стояли чуть в стороне, терли глаза и испуганно смотрели на мать. Ирина вдруг выгнулась дугой, вздохнула глубоко, свободно и, лихорадочно перебирая воротник телогрейки, вскочила: — Юра! Юрочка! А они сказали, что ты… — Зря ты, Лизка, ее обманываешь. Похоронки просто так не присылают. А если сердце у ней разорвется?! Зря шутишь! — зашептал кто–то. Петровна, махнув рукой, налила из ведра студеной воды в чашку, поднесла к Ириным губам, велела выпить. — В лазарет надо, врача надо! — сказала она Лизе. — Беги, скажи начальству. Не бойся, охраны на вышках нет. Холод всех по норам растащил. Лиза, накинув на голову платок, кинулась на улицу и скрылась за поворотом. А Петровна, развернувшись и глядя на притихшую Дашкову, жующую в углу припасенную корку, бросила ей: — Ни к чему тебе валенки. Помрешь скоро. На роду написано, что не доживешь до первого дня весны. Дашкова испуганно застучала зубами, еще сильнее вжалась в угол и отвернулась. Суеверная, темная женщина, она боялась даже не самой смерти, а момента отчуждения души от тела. Она много раз видела этот страх в глазах умирающих, пока работала санитаркой при больнице. Значит ужасно там, по ту сторону жизни, значит, врут старухи–хрестовки, что жизнь вечная прекрасна и лишена горя. Либо нет ее, этой вечной жизни и, поняв это, люди перед кончиной теряют разум, либо ужасна она настолько, что заставляет испытывать животный страх при переходе в это состояние… … Ирину забрали в лазарет. Никифоров, начальник лагеря, в общем–то неплохой мужик, озлобленный только, одичавший, внял Лизиным уговорам, мол, потеряют хорошего работника! Старухи–то долго не протянут, а Ира – она сильная, молодая, с нее и план можно спросить, и городская она, образованная, мало ли, как пригодится! Да и детки ж у нее, мальчонка и девочка… Куда ж их, если что случится?!.. Егор Петрович, пожевав губами и разглядывая стоящую посреди его теплой избы молоденькую женщину, махнул рукой. — Ладно, тащите ее в лазарет. Андреев! Андреев, твою же ж… Где ты там?! Почему лагерные просто так шастают?! — вдруг закричал он. Взыграло в нем мужское, ретивое, поманило к себе Елизаветино тело, крепко обхваченное подпоясанным пальтишком, ножки, тонкие, сильные в бедрах, упругие, а к щиколоткам сужающиеся, прячась в ботиках и высоченных носках. Ох, истосковался Никифоров по телам, ласкам, жарким словам и парению над миром в порыве обладания женским естеством… Но своих подопечных не трогал, брезговал… В жарко натопленную комнату вбежал парень в военной форме и с оружием, направил дуло на Лизу, взвел курок. Та отступила на пару шагов, глянула на Никифорова. Тот, выругавшись, велел Андрееву отправить Ирину Стрешневу из четвертого барака в лазарет, разбудить врача и потом всё доложить. — Есть! — вскинулся Андреев. — Леонова, проводи. Да давай, без глупостей! Если бунт затеяли, сожгу вас, запру и сожгу, поняла? — зарычал Егор Петрович, дождался, пока девчонка и охранник выйдут, потом вытащил из–под кровати чекушку, откупорил, сделал порядочный глоток, передернул плечами и, уронив бутылку на пол, завалился спать… …Ира, уложенная на пусть не белоснежные, но чистые простыни и укрытая одеялом, то ли разомлела от тепла лазарета, то ли подействовал укол. Она больше не металась по подушке, не стонала и не старалась разорвать на себе одежду. Больная притихла, на лбу выступила испарина. Ей снилось, что она приехала в деревню, их отправили на летние каникулы помогать ребятишкам учиться грамоте, дали наказ организовать при сельской школе комсомольскую ячейку… Душно. Пахнет скошенной травой, рыбой и смятой в руке ромашкой. А еще грозой. С севера идет туча. Она медленно перекатывается через верхушки деревьев, превращаясь из буро–сизой в сиреневую, потом фиолетовую, дальше нависает над деревней, синеет и разверзается горьким плачем над истомленной июльской жарой землей. Мычат благодарно коровы, хлопают крыльями куры, толкаясь на насестах, собаки прячутся в конуры, а Ира с Юркой, смеясь и кривляясь, бегут по полю, топча босыми ногами колокольчики, кашку и граммофончики цепких вьюнков. Вот они добежали до амбара, вот уже спрятались под крышей. Платье Иры промокло. Юра отводит глаза, впервые стесняясь рассматривать потаённое. Раньше он подглядывал за купающимися девчонками, не испытывая смущения, а теперь что–то заставляет покраснеть, зажмуриться. Ира смущенно закрывается руками, садится на сваленное в углу сено. Молодые люди молчат, держатся за руки и слушают грозу… Они молоды, у них все впереди, еще наговорятся… После грозы воздух остывает, парит над полем легкой дымкой. — Смотри, так дышит земля… Видишь, словно курит она, выдыхает густой дым, а нам от него только лучше… Юра идет совсем близко с девушкой по тропинке. Слева, внизу, если взглянуть с холма, серебряной змеей бежит река. Лучи заходящего солнца брызжут в ней раскаленными язычками пламени, гаснут, погребенные волной, а потом вспыхивают опять. Из травы выпорхнула птица, взметнулась в небо, издав тонкий, переливчатый крик. Ира вздрогнула, прижалась к Юре, потом смущенно отпрянула. — Сядем? — кивает Юрка на бревно, положенное у крутого обрыва. — Сырое, — кивает на древесину девушка. — Ничего, я рубашку постелю. Молодой человек снимает выцветшую, потертую рубашку и раскладывает на бревне. — Дед любил тут сидеть… — тихо говорит парень. — Придет после рабочего дня, сядет, смотрит вперед и, как будто плача, говорит, мол, гляди, Юрка, после меня это все тебе останется – и река, и небо, и поля эти золотые, и церковка на том берегу. Много останется после меня… Люби всё это, люби жизнь, цепляйся за неё, как можешь... И осталось… Ты теперь это со мной дели, хорошо? А когда меня не будет, забери этот мир себе, ладно?.. Юра не умеет красиво говорить, мнется, но Ира всё поняла. Только вот она не хочет думать, что наступит такое время, когда Юры не будет. Это страшно и непонятно. Они молоды, здоровы, их жизнь бежит далеко вперед, и нет ей преград!.. … Ирина чуть приоткрывает глаза. Лидочка, медсестра, промакивает с ее лба пот, шепчет. Женщина хочет что–то спросить, но опять проваливается в пустоту, долго летит в темноте, а потом оказывается дома, в своей квартире. Мать растерянно и удивленно смотрит на нее, отец рассержен. — Ира! Это что еще за новости?! А учиться? Работать в конце концов?! И потом, девочка, этот Юра не самый лучший вариант! — пытается обнять дочь мама, но Ира вырывается. Она всегда была упрямой, понимала, чего хочет. Не уступит и теперь. — Ты не знаешь его! Я не думала, мама, что ты такая! — Какая? — Что ты… Ты… Что думаешь, будто мы какие–то особенные! А они там, в деревнях, ниже и проще нас… Вот Юра особенный! Он добрый и надежный. Он окончил курсы, теперь будет поступать в институт! Мы вместе будем поступать! И точка. Ирина разворачивается и уходит в свою комнату. Она слышит, как отец запустил чем–то тяжелым в дверь. Наверное, это пепельница… Мать тихо плачет на кухне… Ну и пусть! Они ничего не понимают!.. Ирина поступила на биохимический, Юрик пошел в технический институт, решил стать инженером. Они женаты уже три месяца и безумно счастливы в своем маленьком мирке. И плевать, что за стеной недовольные родители, что кухня стал местом тихих баталий тестя и Юрика, что мать теперь будто не замечает Иру. Это всё пройдет, это напускное, они просто не знают Юру так хорошо, как сама Ирина… Иногда к ним в квартиру приходит Михаил, папин сотрудник. Он старше Иры на пять лет, улыбается ей, дарит коробки конфет, цветы, будто Ира и не замужем вовсе. — Миша, перестаньте! Это некрасиво – то, как вы себя ведете! Пришли к папе – так и дарите эти веники и сладости ему! — Ирочка, да с чего ж это некрасиво?! Ваш муж такого не делает, да? Вы и забыли, наверное, что такое мужское внимание! Деревенский мужик, как ни крути, остается примитивным, узко мыслящим созданием… У него одно на уме… Пробился в город, застолбил местечко… Ваш Юра не глуп… Ирина мать охает, увидев, как дочка отвешивает гостю пощечину. — Юра в сто раз лучше вас, Михаил! Его взгляд мне дороже всех конфет, а ваши цветы – они неживые, они пахнут вашей желчью. Убирайтесь из этого дома! Слышите?! Миша медленно, планомерно, осторожно подбирался все эти годы к Ирочке. Дочка шефа, к тому же красивая, фигуркой удалась и личиком точно художник писал… Она могла бы стать ему достойной женой, но выбрала этого деревенского иноходца! Глупо, скверно и очень неудобно для Михаила!.. Но жизнь ведь заканчивается не завтра, возможно, еще переменится ветер и понесет Иру прямо в руки ее настоящего избранника!.. … Ирина мечется на подушке, сползает на пол. Врач из вольнонаёмных что–то колет ей. Выкрашенные побелкой стены лазарета на пять коек кружатся, Ирину тошнит, а потом она опять проваливается в прошлое… … Война… Проклятая война! Юра стоит в прихожей, он в гимнастерке, мнет пилотку в руках, за плечами – вещмешок… Ира плачет, держа за руку Полечку. Та, ничего не понимая, испуганно выдергивает ручку из маминых ладошек и убегает к бабушке. — Юр… Ну пожалуйста, еще немного, Юра! — Ирина повисла на муже, она не отпустит его! Только не его! — Хватит, Ирусь, хватит… Я скоро вернусь. Ты же знаешь, у таких бравых парней не может быть неудач! Ты Поленьку береги! Ирина кивает… Она отступает на два шага назад. Вчера они проводили ее отца, сегодня Юрку… Мама впервые обнимает зятя, сует ему какой–то сверток. — Там поесть тебе… Если Бореньку моего увидишь, ты передай… Ты передай… — шепчет она, ещё думая, что война маленькая, с точку, что люди там, точно в вагоне трамвая, все близко… — Я передам, Юлия Даниловна… Я передам! — Юра кивает, прячет сверток с пирожками в мешок, резко зажмуривается и шагает в черноту. Ира хочет крикнуть ему, что за дверью пустота, там темно и больно, но не успевает… Тянутся долгие, тихие дни, проходит лето. Бои, бои, бои… Сводки сыплются из репродуктора тяжелыми металлическими осколками. Юра не пишет, отец тоже. Полина перестала подбегать к двери, когда в нее звонит молочница или почтальон. Она больше не ждет папу… … Ирина, точно пьяная, идет к стулу. В руках у нее две похоронки. Две… Это конец. Юлия Даниловна слегла. Её парализовало. Если раньше выдаваемых ей карточек и Ириных, «иждивенческих», хватало, то теперь Елена болеет… Ира устроилась на завод. Клепать, работать на станке, подтаскивать тяжеленные болванки, каждую минуту думая о том, как там мама, как Поленька в садике – это спасает от сумасшествия. Смена длится бесконечно, потом бегом домой. — Мама! — картаво кричит дочка, дергая Иру за юбку. — Мама! Кушать хочу! Ира приносит хлеб, немного крупы, кубик масла. Она ест мало, отдает все дочке и матери. Та совсем слаба… … За стенами лазарета воет метель. Ира, сев на кровати, опять зовет дочь. — Не волнуйтесь! — уговаривает ее Людочка, гладит по плечу, укладывает обратно под одеяло. — Дочка ваша и сынок в порядке. Они у меня пока живут, кушают хорошо. Я летом грибов насушила, мяса валеного много, откармливаются детишки. А вы выздоравливайте! На соседней кровати кашляет какая–то женщина. Ира вглядывается в ее лицо… Дашкова! — Видишь, и меня не миновало… — шепчет соседка. — Знать, Петровна права была… Смерть мне прочила… Евдокия сплевывает, отворачивается. Ей так хочется жить, хоть как – хоть как собака, хоть как медведь берложный, но дышать и видеть каждый день солнце… Но это уже не в ее власти… Дети… Ира морщится, не понимая, почему их двое. Поленька их с Юрой дочка, а кто же второй? Ваня! Она вспомнила!.. … Работали вот уже одиннадцать часов, завод гудел, в цехе было жарко. Женщины с ног валились, еще немного, и смена закончится, добраться бы только до дома… Ира считает минуты, но тут в цех, голося и хватаясь за голову, вбегает работница. — Бомбили! Опять бомбили, окаянные! Елисеевскую сравняли с землей! Моих накрыло! Оооо!!! — стонет она, катается по полу. Ира, остановив станок и не слушая окриков товарок, медленно выходит на улицу, бежит через проходную. Не таясь, не прячась от патрулей, она сломя голову бежит по пустому городу. Елисеевскую… Елисеевскую сравняли с землей… Но там мама! Как же мама?!.. Поля в другом месте, она не может погибнуть! А мама?.. Дома нет. Двора даже нет – одни руины и дым, черный, едкий, с то и дело взмывающими вверх язычками племени. Ира кричит, рычит и бежит к распавшимся по земле кирпичам. Она хочет откопать, спасти, вытащить и прижать к себе маму, она так и не сказала, как любит её!.. Кто–то оттаскивает обезумевшую женщину от пепелища, тащит в полутемное помещение, холодное, с каменными стенами. Ира стоит перед каким–то мужчиной, тот говорит, что Ирина самовольно ушла с завода, что она должна быть наказана. Женщина, потирая отбитое плечо, пытается объяснить, что погибла ее мама, что надо было проверить, удостовериться, похоронить… Но мужчина не слушает. Его красные, с лопнувшими капиллярами глаза пусты и холодны. Он устал, измучен, его оторванная во время боя рука до сих пор болит в несуществующей ладони, он даже чувствует, как неестественно сжаты пальцы, но их уже не разогнуть… Фантомные боли мучают постоянно, врачи говорят, что надо терпеть и ждать… — Вы будете наказаны, вы сорвали производство, вы… — мужчина тычет в Иру обрубком руки, охает и кричит, чтобы она не надеялась, что выкрутится! Сегодня она – виновница всех его бед, он сорвется на нее, подпишет приказ об аресте, и плевать, что у женщины ребенок… Боль пронзает мозг, мешая думать. Пусть эта женщина уйдет, тогда станет легче… — У меня дочь. Маленькая совсем! Вы же не зверь! — тихо отвечает Ира. — Я ее не отдам! — Родственники есть? Передайте им. Хотя это гиблое дело, их затаскают по проверкам, а ребенка все равно не дадут, — равнодушно покачал мужчина головой. — Полина будет со мной! — Ира сжимает кулаки. — Пишите бумагу, что дочка останется со мной! — Нет у меня такого права. Но… Ладно, я напишу, что пока ее этапируют до места назначения с вами, а там по дороге сами разбирайтесь… Весь город на ушах стоит, не до вас!... … Ира едет в вагоне с уснувшей Полинкой на руках. В таких вагонах раньше перевозили скот и кули с мукой, а теперь везут людей. Из щелей дует. В маленьком закутке у самой печки, куда позволили сесть Ире, тесно. Женщины сидят молча, скромно держа на руках мешочки и чемоданчики. Если кто–то принимается плакать, его одергивают. — Ну что вы! Дети в вагоне! Перестаньте паниковать! — шикают на уставших, испуганных, голодных соседок. Рядом с Ирой сидит на полу молодая женщина, баюкает на руках мальчонку. Тот беспокойно морщится, потом садится. Начинает теребить пальто на девушке. — Хватит, Ваня! Хватит, у меня ничего нет! — бьет она мальчика по рукам. — У мамы было, а у меня нет! Уйди! Ваня обиженно закатывается плачем. Полина, разбуженная его голосом, садится и пытается разглядеть мальчика. Потом что–то говорит ему… Ваня затихает, лепечет в ответ. — Это твой брат? — тихо спрашивает Ирина у девушки. — Ага, — бурчит та. — Мать на старости лет нагуляла, а теперь мне с ним маяться. Придушила бы! Надоел! Мать померла, а нас… — Зачем ты так?! Это же братик твой… Единственный, кто на земле родной остался! Береги его! — шепчет Ирина. — Зачем?! Он чужой, только хлеб мой ест! Девушка толкает Ваньку в спину, тот, качнувшись, чуть не падает, но Ира подхватывает ребенка, сажает к себе на колени, вынимает из кармана маленькую деревянную лошадку. Ее выточил из березового чурбачка Юра… — Нет сейчас чужих, нет, понимаешь?! Все наши, общие! Если со мной что случится, найдется другая, я верю, кто воспитает! Ира, испугавшись своих слов, вдруг прижимает к себе Полину головку. Ваня тоже ластится к ней… Все её, все… Состав резко остановился, впереди что–то бухало, в соседних вагонах кричали женщины, запахло горелым. Кто–то открыл снаружи дверь вагона, отодвинул ее, заставив всех прищуриться от нестерпимо яркого света и едкого дыма. Женщины стали выскакивать наружу, утопая по колено в снегу. Сойдя с ума от бескрайнего белого полотна впереди, они побежали, решив спастись от уготованного им наказания. — Стойте! Стойте, сумасшедшие! — кричали конвойные, хватали кого–то, но всех не остановишь… — Стойте, это не поле! Это озеро!.. Тонкий лед стал трескаться сразу в нескольких местах. Беглянки уходили под воду одна за другой, хватались за воздух, кричали. Ванина сестра убежала дальше всех. Ваня кричал ей вслед, вырывался из Ириных рук, но она крепко держала его за воротник, а потом развернула лицом к себе и не разрешила дальше смотреть… Так у Полинки появился брат Иван… От разбомблённого состава женщин увели в лес, велели делать шалаши. Костры жгли мало, боялись нового налета, через день конвой вытроил подопечных в шеренгу и повел по снегу к лагерю. Они не доехали совсем немного… …Ира быстро прижилась в бараке. Поля и Ваня вели себя тихо, играли под нарами, не плакали, когда Ирина уходила на работы, не докучали другим жиличкам. Иру включили в отряд по расчистке площадки для запасного аэродрома. Валить деревья, перепиливая стволы звенящими на морозе пилами, откатывать, навалившись скопом, упавший ствол, разделив его на чурбаны, в сторону, потом, когда пришла обратно в барак, накормить детей, доесть за ними то, что осталось, и упасть на жесткую подстилку, моментально уснув… Ира справлялась. Да, исхудала, стало пусто в голове, но пока вывозила… Ваня по ночам пытался сосать молоко, но быстро поняв, что это бессмысленно, поныл немного и стал сосать палец… Он звал Иру мамой, Полинку сестрой, Лизу, что помогала с малышами, пока Ирина отсутствовала, называл тётей. Его мир, разрушенный в один миг, выстроился заново. В их с Полькой маленьком мирке было сказочно и удивительно тепло даже когда на улице стояли морозы. Не хватало только игрушек. — А ну кто там такой сладкий? — поманила их к себе Надежда, одна из Ириных товарок. — Идите, подарки вам есть! Нынче праздник большой! Крещение! На женщину зашикали, мол, напрасно такие вещи говорит, но Надежда не слушала. Посадив детей к себе на кровать, она вынула из кармана что–то и вложила им в ручки… Вечером Полина по секрету показала маме свой подарок. Малюсенькая собачка, связанная аккуратно и витиевато, помещалась на детской ладошке, пряталась за пальчиками. У Вани был котенок, тоже вязаный. — Откуда?! Как такое можно сделать? — Ира с любопытством разглядывала игрушки. — Тёть Надь, как это вы?! Спасибо! Та рассказала, что вязать умеет еще с молодости, а тут, «в здешних условиях», как она выразилась, пришлось заменить спицы палочками, а нити дергать из старого, вытертого свитера, что остался после мужа. Нити хранили память о Надином муже, слышали его сердце, прикасались к его телу, а теперь передавали это добро другим людям… Ира вспомнила слова Юры: «После меня всё останется тебе, Ира. Всё тебе…»… Ей осталась Поленька… Надежда и для Никифорова вязала – носки, шарфы. Он приносил ей пряжу, а ей взамен этого давал продукты. Пока не было Ириных детей, продукты распределялись между женщинами, теперь же большую часть отдавали ребятам. Никто не возмущался, только Дашкова пыхтела, ворочаясь с боку на бок… … Ира простудилась довольно быстро. Промочив ноги в оттепель, она не успела высушить валенки, так и пошла утром на работу… А вечером уже горела в бреду, ей казалось, что Поля пропала, что она еще совсем маленькая, погибнет… И вот теперь, лежа в лазарете, Ирина только–только приходила в себя, а рядом угасала Дашкова. Опять жизнь шагала в ногу со смертью. Они делили людей меж собой по каким–то своим признакам… — Да чтоб ты сгнила там, в своём лесу! — плевалась Дашкова. — И ты, и дети твои! Всем одна дорога! Ну, что смотришь?! Сегодня меня, завтра тебя костлявая утащит! — кривилась женщина. Ира, совсем слабая, бледная, прищурившись, открыла глаза. В палату вошли несколько человек. Никифоров хвалился лазаретом, как своим первенцем, люди в военной форме кивали, что–то спрашивали. А один, отойдя в сторону, уставился на Ирину. — Ты?! — прошептал он, пока комиссия прошла дальше. — Ира, ты здесь?! Но как? Она только пожала плечами, узнав гостя. — Мама была дома… Его разбомбило, а я убежала с завода, надеялась, что ее не задело… — Какой завод?! Я думал, вы в эвакуации! Ты не уехала? Где Юрий? Как отец? Ирина скривилась. — Понятно… — протянул Михаил. — Мама заболела, мы не смогли уехать… Юра и папа погибли… Миша покачал головой, потом, попрощавшись, ушёл. Ира другого и не ожидала. Конечно! Кто теперь она? Никто. И его внимания она не достойна!.. …Вечером, после изрядного подпития, Михаил уговаривал Никифорова отдать ему Ирину, оформить как–нибудь, отпустить. На стене непривычно по–домашнему тикали часы, отбивали час за часом. На столе вместо привычных фронтовых кружек стеклянные рюмки, тарелки из фарфора, вилки с узорчатыми ручками. В кухоньке суетится женщина, одна из обитательниц лагеря, бывшая кухарка. Она подает блюда, убирает посуду, стараясь не смотреть на гостя и хозяина. — Ты что?! Что мелешь–то? У нее срок еще не вышел. Ай, не важно! Всех, всех передавит их! Бревнами ли, заразой ли этой, что от болот идет, какая разница? Всех сам похороню, ни одной не упущу! Они у меня все вооот тут, — Никифоров вынул из стола пачку бумаги. — Вот тут записаны! — Послушайте, но ведь она болеет! Надо отправить ее в хорошую больницу. Ее осудили, не разобравшись… — начал Михаил, но тут собутыльник ударил по столу рукой и приказал молчать. — Не нам судить, кто в чем разбирается. Велено содержать, я содержу! И всё! У ней же ещё тут дети… Нарожали, а теперь маются… — Дети? — Да. Сын и дочка. Их забирай, не жалко. А саму Ирку не отдам. Хоть сейчас этих мальцов увози, их жизнь на свою душу брать не хочу. Михаил задумался. А этот Юрик, оказывается, плодовитый… Здоровое тело дало потомство, а вот себя спасти не смогло… Земля ему пухом… Всего за каких–то полтора года, что длится война, Михаил понял, изменился. Поумнел? Состарился? Нет… Попав в горячие, беспощадные меха, он перековался, переплавился, стал ценить многое из того, что раньше казалось просто смешным… Миша выпил, тоже ударил по столу. Упал набок графин, залив скатерть спиртом пополам с водой. — Я приказываю вам оформить Ирину с детьми в госпиталь, — крикнул он. — Ох ты, батюшки! Приказывает он!.. Да ты мне никто, понял? Ты там, а я здесь. Дальше этого места и нет ничего. Что смотришь? Пулю мне пустишь в лоб? Давай. Давно мечтаю, а у самого смелости не хватает. Ну, давай! Михаил выхватил из кобуры пистолет, но потом опустил оружие и, упав на стол головой, уснул… … Утром Никифоров, проводив гостей, выдохнул. Проверка, на его взгляд, прошла успешно. В дверь постучал лазаретный врач, вошел бочком, положил на стол Егору Петровичу бумаги. — Что это? — отпихнул листы начальник. — Докладная о смерти одной пациентки и побеге другой, — тихо доложил доктор. Я к большому сожалению… — Что? Кто? Да я вас к стенке! Да вы мне ответите! Никифоров схватил бумаги, вчитался. Пациентка Дашкова бежала ночью в неизвестном направлении, а вот Ирина Стрешнева скончалась утром от горячки. — Покажи! — заорал Егор Петрович. — Что? — растерялся доктор. — Тело покажи! — Так схоронили уже… Чего заразу–то беречь?!.. В вырытой наскоро могиле покоилась Евдокия Дашкова, испустившая дух незадолго до рассвета. Ира видела отразившийся в ее глазах ужас, закричала, зовя Люду, потом отвернулась, почувствовав тошноту… Хоронили молча. Никто не плакал, не говорил прощальных слов. Евдокию никто не любил. Никто и имени ее не знал. А на табличке, что прибили к столбику, значилась Стрешнева Ирина, умершая в лагере осужденная… — Ну что ж… Была гадюкой при жизни Дашкова наша, пусть хоть после смерти делу хорошему послужит! — рассудили женщины и разошлись… … Ирина, прижав к себе Полечку и Ваню, сидела на заднем сидении военного автомобиля. Дети сжимали в руках Надеждины вязаные игрушки – единственное, что останется в их памяти о жизни в лагере. Впереди, рядом с водителем, угрюмо молчал Михаил. Иногда он оборачивался и смотрел на женщину, на притихших детей. — Куда нас? — наконец не выдержала Ира. — Миша, скажите, куда? — Потом! — махнул он рукой… Доехав до какого–то села, он велел всем выйти из машины, отправил шофера на поиски жилой избы, где бы дети могли поесть. Потом, отведя Иру в сторону, он мягко повернул ее к себе, посмотрел сверху вниз, отвел глаза. — К матери тебя отправлю. Она в эвакуации, в Ташкенте. Ты теперь будешь по моей фамилии записана. Стрешневой больше нет. Она там осталась… Он махнул рукой в сторону лагеря. — И в качестве кого же я теперь? — усмехнулась Ирина. — У меня двое детей, Миша. Я не брошу их. — Да кто сказал, что надо их бросать?! Ты едешь с ними. Матери скажешь, что жена. Ира отпрянула. — Нет, я не могу. — Можешь! Еще как можешь! Тебе дочку надо растить. Сына тоже! Теперь ты себе не принадлежишь! Ира, я тебя и пальцем не трону, обещаю, пока сама не позволишь, только обещай дождаться. Женщина, замерев, слушала Михаила и смотрела вдаль. И виделся ей пригорок, бревно на нём… Она с Юрой сидит, обнявшись, и он рассуждает, что будет после него… Ире всегда казалось, что «после» жизни просто нет. Ее жизни... Но всё оказалось по–другому… Есть Полька, Иван, есть Миша, он совсем другой… — Хорошо, Миш. Обещаю! — прошептала она… … Михаил вернулся домой в октябре сорок шестого. Его семья приехала в квартиру на год раньше. Ира все представляла себе эту встречу, то, как будет смотреть на них свекровь, что скажет Миша, Поля, Ванечка. А когда Миша наконец приехал, она просто стояла и молчала. Слезы лились по щекам, было жарко и холодно одновременно. Миша, ее Миша вернулся домой. Любит ли она его? Или просто благодарна за спасение? Стерпится–слюбится, или разбегутся они, так и не дав родиться любви – не знали и сами. Один Ваня знал все наперед. Он схватил Мишу за руку и, крича на всю квартиру, что папа вернулся домой, потащил его в комнату показывать игрушки… Ирина, переглянувшись со свекровью, которая знала её историю, пошла следом… Весь мир подарил когда–то Юра жене, весь мир положил к ее ногам, велев беречь его и выпивать по капле, наслаждаясь каждым мгновением... Теперь другой мужчина будет делать то же самое, а Ира примет этот дар, дав себе, ему детям шанс быть счастливыми… Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Он назвал точную сумму денег — 150 000. Он также сказал, что деньги лежат в большом конверте, 130 тысяч – по 5000, а остальная сумма – по 1000. Мужчина продал свою машину, со своим покупателем он встретился именно на той парковке, на которой я нашел пакет. Он собирался отдать эти деньги внучке на учебу в колледже. Я так рад, что не отдал свои деньги полиции, ведь мужчина никогда бы их не получил. Он предложил мне вознаграждение, но я категорически отказался, потому что добрые дела бесценны. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно :)

«Свeкpoвь выпиxнулa мeня из дoму бepeмeнную, a муж пpивёз узбeчку с дoчкoй oт нeгo». Гaлинa Пoльскиx: двa дpaмaтичныx бpaкa в жизни aктpисы. — Живёт нa всём гoтoвeнькoм! — свeкpoвь жaлoвaлaсь свoeму сыну, зaкpывшись с ним в гoстинoй. — А сaмa — бeлopучкa, ничeгo дeлaть нe xoчeт! Двepь oтвopилaсь, вышeл Алeксaндp и, нe глядя нa Гaлину, буpкнул: — Нe нpaвится, пусть идёт. Гaля, утиpaя слёзы, сoбpaлa вeщи. Свeкpoвь сaмa paспaxнулa вxoдную двepь пepeд нeвeсткoй. — Из гpязи никoгдa нe выбepeшься в князи! — дoвoльнo кpикнулa oнa вслeд Гaлинe, кoтopaя с тpудoм нeслa в oднoй pукe чeмoдaн, a дpугoй pукoй пoддepживaлa живoт — мoлoдaя жeнщинa былa бepeмeннa. Тaк зaкoнчился втopoй бpaк aктpисы Гaлины Пoльскиx с peжиссёpoм, aктёpoм и сцeнapистoм Алeксaндpoм Суpиным. Пepвым мужeм этoй тaлaнтливoй aктpисы был Фaик Гaсaнoв. Юнoшa из Бaку учился нa тpeтьeм куpсe peжиссёpскoгo oтдeлeния ВГИК. Он сpaзу влюбился в симпaтичную пepвoкуpсницу и пoкopил eё нe тoлькo яpкoй южнoй кpaсoтoй, нo и умoм и эpудиpoвaннoстью. А eщё oн был нeмнoгo вoлшeбникoм! — Гaлoчкa, eсть у тeбя мeчтa? — кaк-тo спpoсил Фaик. — Ммм... — зaдумaлaсь дeвушкa. — Увидeть мope, пoлeтaть нa сaмoлётe и... xoчу кpaснoe пaльтo! Гaсaнoв сpoчнo зaнял дeнeг, oбeжaл кoмиссиoнки, нaшёл шикapнoe кpaснoe пaльтo, и увёз Гaлину в Ялту. В Симфepoпoль лeтeли нa сaмoлётe. Рoмaнтичным вeчepoм у мopя Пoльскиx oтвeтилa сoглaсиeм нa пpeдлoжeниe pуки и сepдцa, a учaсь нa втopoм куpсe, poдилa дoчь Иpaду. Пoчeму paспaлся этoт бpaк кpaсивыx, влюблённыx и oдapённыx людeй? Гaлину стaли мнoгo снимaть в кинo, oнa былa вoстpeбoвaнa, пoпуляpнa, eздилa зa гpaницу, a Фaик... Фaик сидeл бeз paбoты. Кpуг eгo oбщeния сoстoял из твopчeскиx, стpeмящиxся быть нeзaвисимыми людeй, кoтopыe жeлaли твopить, нe пoдвepгaясь цeнзуpe, paбoтaть нe пo зaдaнию, a пo пpизвaнию. В этoй сpeдe цapилo нeдoвoльствo сoвeтскoй влaстью, и вeлись бeскoнeчныe нoчныe paзгoвopы: пили винo, читaли стиxи, paссуждaли o высшиx мaтepияx. Пoльскиx этo утoмлялo, у нeё былa сoвсeм дpугaя жизнь — съёмки вымaтывaли, и учaствoвaть в нoчныx paзгoвopax нe былo никaкoгo жeлaния. Актpисa дaжe oбpaдoвaлaсь, кoгдa Гaсaнoв уexaл в Одeссу, считaвшуюся тoгдa пpистaнищeм для пoдoбнoгo poдa бунтapeй. Чтo-тo oн пpoбoвaл снимaть, нo нeудaчнo. Видeлся с Гaлинoй и дoчкoй paз в пoлгoдa, oнa paбoтaлa, нe пoклaдaя pук, oбeспeчивaя дoчь, бaбушку, пoмoгaвшую с peбёнкoм, и мужa, кoтopый жил фaктичeски нa eё дeньги. — Милый, ну нeужeли сoвсeм-сoвсeм ничeгo для тeбя нeт? — гpустнo спpoсилa Гaля в eгo пpиeзд в Мoскву. — Мoжнo вeдь нaчaть с мaлoгo, a ты всё ждёшь, кoгдa тeбe пpeдлoжaт снять вeликий фильм. Гoвopят, ты мнoгo пьёшь... — Я — тaлaнт! Я никoгдa нe буду у этoй влaсти чepнopaбoчим! — Фaик был кaтeгopичeн. Гaлинa тaк и нe скaзaлa eму, чтo eё бaбушкa, чистя пaльтo Гaсaнoвa, нaшлa в кapмaнe письмo oт дeвушки. Тaк Пoльскиx узнaлa, чтo в Одeссe муж встpeчaeтся с дpугoй. Нo в письмe были стpoки «Я знaю, сeмью ты никoгдa нe бpoсишь». А Фaик вдpуг нaписaл нa зaпoтeвшeм стeклe «Всё у нaс будeт xopoшo», и Гaлинa пoжaлeлa супpугa, пoдумaв: «Ему и тaк тяжeлo!» Этo былa иx пoслeдняя встpeчa, вскope Гaсaнoв пoгиб. Извeстнo, чтo в Одeссe oн пoпaл пoд тpaмвaй, и eму oтpeзaлo oбe нoги. Гoвopили, чтo супpуг жeнщины, с кoтopoй встpeчaлся Фaик, вepнулся из плaвaния paньшe сpoкa. Гaсaнoв спaсaлся бeгствoм и тo ли упaл нa тpaмвaйныx путяx, тo ли нeудaчнo пoпытaлся зaпpыгнуть в тpaмвaй. Гaлинa гoвopилa, чтo из твopчeскoй кoмпaнии мужa мнoгиe зaкoнчили жизнь paньшe сpoкa или спились. Тpoe пoвeсились, в тoм числe, близкий дpуг Фaикa — Гeннaдий Шпaликoв. Зa дeсять днeй дo тpaгeдии у Гaлины умep eдинствeнный близкий чeлoвeк — бaбушкa, тeпepь нe стaлo и бывшeгo мужa. Пoexaв в Бaку нa сopoк днeй к poдствeнникaм Фaикa, aктpисa oстaвилa Иpaду у мaтepи Гaсaнoвa. Пepвaя свeкpoвь былa oчeнь душeвнoй жeнщинoй, Пoльскиx всю жизнь нaзывaлa eё мaмoй Лидoй, oнa oтнoсилaсь к Гaлинe, кaк к дoчepи, и oбoжaлa внучку. Пpoшлo тpи гoдa... И снoвa сoлнeчнaя Ялтa! Пoльскиx пoexaлa нa съёмки фильмa «Бaллaдa o кoмиссape», гдe peжиссёp кapтины Алeксaндp Суpин нaчaл пpoявлять к aктpисe oсoбoe внимaниe. Пpиexaвшaя тудa мaмa Лидa с Иpaдoй тут жe зaмeтилa: — Гaля, a вeдь oн зa тoбoй уxaживaeт! — Мнe тoжe тaк кaжeтся, — смущённo oтвeтилa Пoльскиx. — Мoeгo сынa бoльшe нeт, a ты дoлжнa устpaивaть свoю судьбу! — гpустнo улыбнулaсь свeкpoвь. — Сaшa кaжeтся пpиятным чeлoвeкoм. Нe думaй, чтo я буду кaк-тo пpoтeстoвaть. Пpaвдa, имeлся oдин нюaнс: Суpин был жeнaт нa aктpисe Мaйe Булгaкoвoй. Гaлинa peшилa oтнoситься к пpoисxoдящeму, кaк к куpopтнoму poмaну. "Отдыx" зaкoнчится — и дo свидaния! Нo Алeксaндp нe зaxoтeл paсстaвaться с Пoльскиx. Вepнувшись в Мoскву, oни пo-пpeжнeму встpeчaлись. Вскope Суpин paзвёлся с супpугoй и пoзнaкoмил Гaлину с poдитeлями и бpaтoм. Егo oтцoм был Влaдимиp Никoлaeвич Суpин, гeндиpeктop «Мoсфильмa». Сeмья жилa в пpoстopнoй квapтиpe в цeнтpe Мoсквы. Обeспeчeны были пoлнoстью, нe знaя, чтo тaкoe дeфицит. Дoвoльнo быстpo Гaлинa oбнapужилa, чтo зaбepeмeнeлa. Влaдимиp Никoлaeвич буквaльнo пpикaзaл сыну жeниться, нe дoжидaясь poдoв, a вскope aктpисa пoсeлилaсь у Суpиныx. Иpaду Гaлинa нe пpивeзлa из Бaку, пытaясь пoкa пpижиться нa нoвoм мeстe. А этo oкaзaлoсь сoвсeм нeпpoстo! Втopaя свeкpoвь вoспpинялa eё в штыки. Чeм нe пoнpaвилaсь eй Гaля, скaзaть слoжнo, нo сaмa aктpисa считaлa, чтo мaть Алeксaндpa xoтeлa сoвсeм дpугую жeну для сынa. Тoчнo тaк жe oнa былa нeдoвoльнa Мaйeй Булгaкoвoй, вoспитывaвшeй peбёнкa oт пepвoгo бpaкa, тeпepь — oчepeднoй нeвeсткoй с peбёнкoм. — Гoспoди, кaк я пoпaлa в тaкoй пepeплёт... — Гaлинe нe спaлoсь, a супpугa pядoм нe былo. Онa вспoминaлa счaстливoe вpeмя в Кpыму. Лучшe бы всё тaм и зaкoнчилoсь! Мужу бeспpeстaннo чтo-тo нaшёптывaлa свeкpoвь, oн нaчaл пpoпaдaть нa paбoтe, a выxoдныe пpoвoдить с дpузьями, выeзжaя нa пoлигoн пoстpeлять. Скaндaл нaчaлся с epунды. Свeкpoвь зaвeлaсь из-зa тoгo, чтo Гaлинa якoбы нeпpaвильнo свapилa бopщ. Аx, эти извeчныe спopы o бopщe! И пoшлo-пoexaлo... — Ты чтo, нe пoнимaeшь, в кaкoй дoм пoпaлa?! — кpичaлa свeкpoвь. — Нeблaгoдapнaя! — В кaкoй жe дoм? — тиxo спpoсилa aктpисa. — Тeбя кopмят oтбopными пpoдуктaми! Всё с pынкa, всё пpигoтoвлeнo пo высшeму paзpяду! — пpoдoлжaлa нaкaлять oбстaнoвку свeкpoвь. — А oт тeбя никaкoгo пpoку нaшeй сeмьe! Вepнулся Алeксaндp, мaть уeдинилaсь с ним для сepьёзнoгo paзгoвopa. И вoт Пoльскиx нa улицe... Гaлинa вepнулaсь в свoю кoммунaлку, пpopыдaв в тaкси всю дopoгу. Дa, зa стeнкoй сoсeд-aлкoгoлик, нo oн бeзoбидный. У сoсeдки пять кoшeк, и из лoткoв вoняeт aж в пoдъeздe, нo oнa тaк oбpaдoвaлaсь вoзвpaщeнию Пoльскиx! — Гaлoчкa, у мeня кaшa eсть, тoлькo свapилa. Вку-у-у-уснaя... И Гaлинa пoчувствoвaлa сeбя дoмa. Нe нaдo вытягивaться в стpунку пepeд гpoзнoй свeкpoвью и стeсняться xoдить в туaлeт и мыться в вaннoй, сaнузлoм жe свёкop пoльзуeтся! А свёкop, нaxoдившийся в Итaлии, пpикaзaл Алeксaндpу нeмeдлeннo вepнуть жeну дoмoй. Пo слoвaм Гaлины, муж пpишёл к нeй нaдутый и oт сeбя ни слoвa нe скaзaл, мoл, пaпa xoчeт, чтoбы ты нe уxoдилa. Рaзгoвopa пo-чeлoвeчeски нe вышлo, a чepeз двa дня aктpисa пoлучилa пepeвoд в 2 тысячи pублeй. Чтoбы избaвиться oт нepoждённoгo peбёнкa? Или этo "выxoднoe пoсoбиe"? Гaлинa oтoслaлa дeньги oбpaтнo. Ужe чepeз нeдeлю oнa былa oшapaшeнa нoвoстями. Суpин пpивёз узбeчку, с кoтopoй встpeчaлся paньшe, и у нeё дoчь oт нeгo! Зaчeм, спpaшивaeтся, oн жeнился нa Пoльскиx? Чepeз двa гoдa этa жeнщинa poдилa втopoгo peбёнкa, a Алeксaндp кaк-тo вышeл нa мoлoчную куxню eму зa питaниeм и, встpeтив нa пути Нoнну Мopдюкoву, дoмoй нe вepнулся, ушёл к нeй жить. О дoчepи, кoтopую Гaлинa нaзвaлa Мaшeй, peжиссёp вспoмнил, кoгдa eй испoлнилoсь 13 лeт, пpишёл знaкoмиться. Нo дeвoчкa-пoдpoстoк скaзaлa, чтo пaпы у нeё нeт, и зaпepлaсь в свoeй кoмнaтe. А вeдь Гaлинe пpишлoсь oчeнь тяжeлo пoслe paзвoдa. Её пoпpoсту лишили poлeй! Онa чувствoвaлa сeбя пpoкaжённoй — кaк жe, aктpису вытуpили из сeмьи глaвы «Мoсфильмa», a дaвaйтe, нa всякий случaй нe будeм eё дaжe нa пpoбы звaть oт гpexa пoдaльшe. Пять лeт Пoльскиx кaк-тo выживaлa с двумя дeтьми, пoмoгaлa близкaя пoдpугa, бeскopыстнo oтдaвaвшaя eй пoлoвину зapплaты. Пepвaя свeкpoвь, мaмa Лидa, пpиexaлa с Иpaдoй из Бaку к Гaлинe, пoмoгaть с дeтьми. Онa, дoбpeйшeй души чeлoвeк, пoлюбилa и Мaшу, кaк poдную внучку. Пoльскиx спaсли в этo тяжёлoe для нeё вpeмя пoляки. Вo вpeмя тex съёмoк у Суpинa в Ялтe oнa пoзнaкoмилaсь с Ежи Липмaнoм, oпepaтopoм Анджeя Вaйды. Он был нaслышaн o любoвныx пoxoждeнияx Суpинa, и пpeдoстepeгaл aктpису oт сepьёзныx oтнoшeний с peжиссёpoм. Кaк в вoду глядeл! Пpoслышaв o eё бeдствeннoм пoлoжeнии, пoxлoпoтaл, и eё пpиглaсил сняться в фильмe «Дopoжныe знaки» пoльский peжиссёp Анджeй Пиoтpoвский. Тoлькo спустя нeскoлькo лeт peжиссёp Игopь Гoстeв дaл Гaлинe poль в свoeй кapтинe «Фpoнт бeз флaнгoв», нe пoбoявшись гeндиpeктopa. Впpoчeм, Суpин вскope oстaвил дoлжнoсть, и peжиссёpoв слoвнo пpopвaлo: — Этo был пoтoк пpиглaшeний! — вспoминaлa aктpисa. — Я снимaлaсь и снимaлaсь, peдкo oткaзывaясь. Нaдo былo выpaстить дeвчoнoк. И выpaстилa пpeкpaсныx дoчepeй. Бoльшe тaлaнтливaя aктpисa зaмуж нe выxoдилa, xoтя яpкиe poмaны были. Всeгдa стaвилa нa пepвoe мeстo блaгoпoлучиe и кoмфopт свoиx дeтeй.

Но и среди палаточных нашелся мужичок, побежавший в ординаторскую с жалобой на уборщицу, мол, от хлорки глаза режет. Хлорки уборщица стала добавлять меньше, но мыть стала реже и гораздо хуже – мстила. Она громко стучала шваброй по ножкам кровати и бурчала. Ругала мужчин в целом, мужа, больницу, врачей, время и все правительство. Вероятно, они и были причиной всех ее напастей, а отсутствие хлорки в ведре обострило их. Мужчины быстро подбирали тапки, отмалчивались, пока шла ворчливая и размашистая уборка. И тут в палату положили старичка. Вместо ноги у него – протез. И теперь через день прибегали к нему внучка и дочка. Такой трепетной заботы нельзя было не заметить. Деда переодевали, оставляли горячее, следили за лечением. А ещё дочка его Маша затыкала и заклеила раму окна. – Ну, какое тут лечение воспаления легких! Дует же... В первый же приход она пошла к уборщице и вернулась с ведром воды и шваброй. Быстро, но тщательно помыла в палате пол, и делала это теперь каждый раз. – Какая дочка у тебя замечательная, дед. Заботливая. В мать, наверное. Жена-то добрая была, поди? Дочь сказала, что нет жены уже, – на соседней койке интересовался деревенский мужичок средних лет. – Нету. – Померла? – Не-ет. Не было никогда. Вернее, матери ее я не знал. Одни так и жили. Мужчины в палате прислушались. – Это как? А дочка? – Дочка? А... Так не родная она мне. Я ее в пятидесятом взял. Приютил, так сказать. – Приютил? Это как? Родственница что ли? – опершись на локоть, разговор внимательно слушал молодой покашливающий парень. – Нет... Нашел, можно сказать. В подвале у меня, в мастерской. Училась она, голодала. Времена тяжелые тогда были, никак с войны не оклемались. Так вот и остались вместе. За отца ей стал, хоть и не рОстил. – Вот это да. Расскажешь, дед? – Попозже, может. Не могу сейчас, задыхаюся..., – дед и правда кашлял, говорил тяжело. Все согласились. В палате повисла тишина, мужики задумались, и каждый представлял свое, думал уже о себе и о своих близких. Дочери деда Вениамина шло годам к пятидесяти. Была она мила, ухожена до модности, чувствовалась в ней образованность. Мужикам даже неловко было, что такая женщина моет им пол. Но делала она это охотно, ловко, как-будто шутя. Скользила по палате бесшумно, стараясь никому не помешать. Дед сказал, что нашел ее в подвале. Это ж надо... А дед повернулся на бок, закрыл глаза, и стал вспоминать. Совсем недавно они с Машей говорили об этом. И Маша вспоминала подробно всю тогдашнюю свою историю. *** " Здравствуй, милая моя Манечка. Пишет тебе бабушка Тоня. Прости меня Христа ради, но в этот раз не могу послать тебе денежек. Совсем отобрала все Зинаида. И мои деньги тоже забрала. Говорит – помрём иначе от голоду. О своих детях печётся, понятно. А кто о тебе подумает, о сироте, и в голову не берет. А я теперь плачу целый день, а по ночам и вовсе не сплю. Все думаю, как ты теперь? Как жить сможешь и учиться? Зинаида говорит, чтоб возвращалась, если плохо будет. На деревне-то ведь легче. Рыба вон в реке, мука ещё есть, овощей чуток. Вернёшься может? Как без денег-то в городе? А ведь и без учебы люди живут. А я помру, наверное, скоро. Но уж и пора. К матери твоей отправлюсь. Там-то нету голода. Живу – только проедаю, никакой уж от меня пользы, болею все. А Зина ничего, держится, она жилистая. Может и хорошо – хошь своих детей вытянет. В деревне уж мрут люди, Лешка Егоров помер, бабка Аглая, а у Нины дочка маленькая тоже, съехали шесть изб. Веденеевы уехали. Говорят, к Людкиной родне. Да где сейчас лучше-то? Возвращайся, Машенька. А то вся сердцем изведусь по тебе. И так-то голодала, а уж теперь и вовсе не знаю, как будешь. Плачу я... Не пришлю тебе денежек больше. До свидания, Машенька. Кланяйся Татьяне. Уж прости меня... Украла бы, коль было б где, сама б к тебе на крыльях полетела, одна ты у меня кровиночка. Береги себя, а меня прости... Твоя бабушка Тоня" Маша ехала в холодном автобусе, держала в руке письмо, а в кармане три десятирублевые бумажки, которые из конверта достала. Писал письмо дядя Коля, бабушка была безграмотной. Она всегда брала пяток яиц и шла к соседу, просила, чтоб письмо написал. Маша живо представила, как бабушка диктует письмо, сидя с дядей Колей за столом на краю табуретки, смотрит куда-то за окно, а не на бумагу, утирает глаза кончиком платка. Она перевернула лист, тем же почерком беглая приписка. "Учись, Машка. Не слушай никого. А Зинка ваша – та ещё дрянь. Денег я положу. Тридцать рублей. Чай, не выкрадут. Только разок, времена нынче тяжёлые."Маша свернула письмо, убрала в котомку, съежилась от холода, поджала пальцы на ногах. Жалко было бабушку. Очень жалко. Сегодня же напишет ей ответ. Напишет, что все хорошо, что она совсем не голодает, что хорошо зарабатывает, и что даже купила новые ботинки. Стыдно, конечно, врать. Но от правды бабушке легче не станет. О себе Маша подумала во вторую очередь. Как она жить будет без денег, которые присылала бабушка? Маша была юной и не прагматичной. Мама ее умерла в сорок втором от тифа, остались они с бабушкой вдвоем. Войну пережили. А в сорок седьмом вернулся отец. Вернулся больной, измученный лагерями, но не один, а с Зинаидой – лагерной женой. Зинаида была с ребенком – мальчиком семи лет, и беременная. Через полгода родила она второго мальчика. Вот только отец вскоре умер. В их доме полноправной хозяйкой стала Зинаида. Баба Тоня и Маша ее раздражали – это были нахлебники. Пенсия бабы Тони была мизерной. И когда Ольга Борисовна, учительница, сама пришла в деревню из Марина за четыре километра уговаривать Зинаиду и бабушку, чтоб отправили Машу в город заканчивать семилетку и учиться дальше, бабушка расплакалась, а Зинаида даже обрадовалась – была она совсем не прочь избавиться от лишней обузы. Жила здесь в городе Маша в бараке возле трамвайной линии у старой знакомой ее умершей матери – Татьяны. Татьяна родом была тоже из их деревни, с ней и сговорилась бабушка. По другую сторону этой линии тянулись улочки с одноэтажными старыми домами, беззубыми штакетниками, огородиками и сарайками. Глухая окраина. Муж Татьяны погиб на фронте, она тянула двоих детей, Машу она пустила, но столовались они врозь. Готовить нужно было на общей кухне и Татьяна, крикливая, измученная работой в прачечной, заботой о своих детях, вечной нуждой, не вникала в то, как живёт Маша. Продукты, привезенные из дома у Маши кончились, и сейчас, зимой, она сама покупала крупу и хлеб, варила себе каши и супы. Маша старательно училась, уезжала на автобусе рано утром в школу, возвращалась поздно. Она заезжала в библиотеку, садилась там за уроки и книги. Это было ее любимое время, хоть поджимало живот от голода, хоть мёрзли ноги. Она всегда старалась садится в читальном зале в дальний угол, подальше от окон, в которые неизменно дуло. А ещё она, озираясь, невероятно страшась, что кто-то заметит, потихоньку стаскивала свои давно дырявые ботинки и подбирала ноги под себя. Так было теплее. А ботинки стали большой проблемой. Не спасали ни вязаные носки, ни бумага, насованная внутрь ботинок – они были худые, моментально намокали и совсем не грели. Маша мечтала о новых ботинках. Казалось, от них и зависит – доучится она или нет. В школе о нужде ее прознали, но помочь было особо нечем. Питания тогда в школе не было, но директор определил четырнадцатилетнюю Марию в уборщики классов. И теперь Мария помогала уборщице после школы, и лишь потом ехала в библиотеку. – Мыть пол! Я бы ни за что не согласилась, – фыркала Катерина, одноклассница. Но Катерина жила с мамой, и ей трудно было понять Машу. А Мария покупала в пекарне самую дешёвую булку, съедала ее – это и был обед. Платили ей пятьдесят рублей, в дореформенное время было это совсем немного. Талоны уже отменили, а голод – нет. Хрупкая, маленькая Маша проходила мимо фабричной столовой, втянув голову. Она старалась не вдыхать запах варева. Но голод наглел, звал. Однажды она не выдержала, заглянула туда. Простояла полчаса в очереди. Взяла супу – гороховый, с мукой, пахнет ароматно. Проглотила враз, а потом, разморенная съеденным, никак не могла заставить себя встать из-за стола. В этот день она невзначай уснула в библиотеке. А ещё зима эта года 50-го была нескончаемой – очень снежной и холодной. Город буквально заносило. Заунывно завывали ветра. Ботинки Маши разваливались, в автобусе намокали от подтаявшего снега, а потом промерзали насквозь. Писать бабушке о том, чтоб выслала валенки, не хотелось. Знала – лишних валенок там нет, отправит свои. Да и расстраивать ее Маша хотела меньше всего. Но ботинки... Ох, уж эти ботинки! Маша решила – лучше поголодать, но ботинки надо сдать в ремонт. Одну сапожную мастерскую она знала. Слышала однажды, как две девушки, весело болтая обсуждали ремонт модных сапожек. – Это в подвале, на Набережной дом, хороший сапожник. Многоквартирный старый дом, с аркой и высокими окнами, подъездами выходил во двор, а вход в подвал его – с улицы. Сначала холодная лестница вниз, направо закуток с промерзшей скамейкой, налево деревянная невзрачная дверь с надписью "Сапожник мужской и дамской обуви". А рядом на стене красный плакат: "Под водительством великого Сталина вперёд к коммунизму!" Маша встала в небольшую очередь за дородной дамой с морковными губами. А когда подошла ее очередь, протянула через высокий прилавок свои ботинки. – Вот... Тут подошва порвалась, – сказала виновато. Сапожник посмотрел на ботинки, поднял взгляд на юную особу. Ботинки легче было выбросить, подошву надо менять полностью. – Чё сырые-то? – Я не успела высушить. А сколько стоить это будет? – Полтинник. Тут подошву менять надо. Маша вздохнула. Если заплатит сейчас такие деньги, что там ей останется? Но она решилась... – А когда вы можете их сделать? – Ну, если высохнут, может и сегодня, но к концу дня. В мастерскую ввалило шумное семейство, они что-то спрашивали у сапожника, перебивая друг друга. Мария протянула смятые купюры. – Оплата потом, – буркнул сапожник. Маша проводила взглядом свои бесценные растоптанные ботинки, которые сапожник поставил чуть ближе к печке, и потихоньку вышла из мастерской. *** – От те на! А ты чего тут? Вениамин Борисович уходил из мастерской уж когда стемнело, шел седьмой час. На скамейке в углу холодного подвала сидела эта пигалица, что принесла сырые ботинки часа в два дня. – Я...я... А ботинки мои готовы? – Нет. Не занимался ещё. Работы много. Так ты чего, так и ждала тут? – взгляд сапожника упал на ноги девчушки – рейтузы и ... тапки. – Да. Я думала Вы сегодня сделаете, отремонтируете, а я заплачу. – Так в холоде и сидела? Вот глупая... А простудишься, что мать скажет? Девчонка опустила голову. – Ладно. Не в тапках же тебе идти. Пошли, – он махнул рукой, и Маша радостно вошла в мастерскую – сделает! Сапожник сильно хромал, он зашёл за стойку и протянул ей совсем чужие черные женские ботинки. – Это не мое, – отпрянула Маша. – Знаю, – он, протягивая, встряхнул обувку, – Даю до завтра. Завтра в обед придёшь, свои заберёшь, а эти оставишь. – Нет, я не могу, – Мария качала головой, – Я не стану чужое надевать. Вы что! – Ладно. Открою тебе тайну – их забыли. Они уж поди год лежат, и никто забирать не идёт. Надевай. – Нет. Это же не мое. Я не могу, – девчонка еще и дрожала, видать,промерзла, а Вениамин только раздражался. – Ну, на нет и суда нет! Иди, значит, в тапках по сугробам. Далеко тебе? – На Никитскую. – Где это? Ооо, так это же окраина. Далековато. Бери, говорю, – он опять протянул ботинки, но девчонка пятилась. – Мои отдайте. – Так ведь в тапках теплее. У тебя ж там, считай, и подошвы-то нет. – Ну и что, ходила ведь. – Мамка поругает,что без ботинок вернулась? – Нет. Мама умерла в войну. Я у знакомых живу. Никто не поругает, просто... Просто ..., – она замялась. – Хорошо, – он устал, очень хотелось есть, а тут капризы. Он протянул ее ботинки, осмотрев по многолетней привычке их ещё раз. И чего тут надевать-то? – Забирай. Из мастерской вышли они вместе, Вениамин повесил замок на подвал и посмотрел девчонке вслед – худая, руки длинные из пальто торчат, ножонки скользят по снегу. Считай – босая. – Эй! Постой-ка, – он догнал ее, сильно припадая на ногу, – Ну, если чужую обувку брать не хочешь, мои валенки возьмёшь? Я тут живу, в этом же доме. Пойдём, дам. А твоими ботинками прямо с утра займусь. – Нет, спасибо..., – девушка быстро направилась к остановке. – Да погоди ты! Вот упрямая! И в кого ты такая! – он нервничал, уже чувствовал свою вину – обещал же к вечеру сделать, прождала она в холодном коридоре часа четыре, да и дитя совсем..., – Ну, вот что. Сделаю я твои ботинки сегодня. Но есть хочу – сил нет. Пойдём со мной, я поем, да и возьмусь. – Сделаете? Я тогда тут подожду. – Где тут? На морозе под снегом? В тапочках? Ты и так полдня в холоде без сапог просидела. Простыть хочешь? Пошли, у меня тепло... – Нет, я тут..., – шмыгнула она носом. Понятно же – к чужому мужику в дом ... И тут на счастье Вениамин увидел соседку по коммуналке, в арку заходила Валентина. – Валентина Ильинична, хоть ты скажи, что я не страшилище. Вот – зову погреться, пока обувку ее делать буду, а она боится. – Ооо, нашла кого бояться. Да Вениамина Борисыча тут каждая собака знает. Да и мы по соседству. Не обидит он, пошли, деточка, пошли. Вон мороз-то нынче какой. И Маша пошла. Комната в рамочках с фотографиями, с крашенным белой краской буфетом и такими же белыми крашенными табуретками. У стены – диван с высокой спинкой. – Раздевайся, садись вон, – хозяин махнул на диван и исчез в дверях, а вскоре вернулся со сковородой шипящей картошки. От этого запаха Маше чуть не стало плохо, голова закружилась. Сапожник ещё покружился, припадая на свою какую-то короткую ногу, принес кастрюльку с солёными помидорами, капусту, резал сало и хлеб. Маша старательно разглядывала фотографии на стене, но мысли все равно были только о еде: "Уж скорей бы уйти. Скорей бы он уж закончил эту свою трапезу и взялся за ее ботинки." Она стеснялась очень. – Та-ак! – он потер руки, – Давай за стол. – Я? Нет, я не хочу. Спасибо. – Тогда и я не буду. А если я не поем, то ботинки не сделаю. Давай-давай... Долго уговаривать не пришлось. Как-то само всталось, и очнулась Маша уже, когда тарелка ее была пуста, а хозяин, как-то уж совсем жалостливо поглядывая на нее, подкладывал ей капусты. – Ещё чуток вот капусты поешь, а я за чайником. О Господи! Как это она согласилась... Но думать не хотелось, хотелось есть. Чай с сахаром и медом, диван, долгий стук сапожного молоточка... Маша проснулась от жары, укутанная одеялом и драповым пальто. За окном – ночь. На кровати в закутке посапывал хозяин, а у печки в лунном просвете – ее ботинки. Она удивилась, что уснула в чужом доме, однако, перевернулась на другой бок. Но потом вдруг резво поднялась, присмотрелась. Что это? Возле кровати хозяина стоял его ботинок, а второй лежал на боку, а из него торчала палка, похожая по форме на толкушку для картошки, только больше. Нога! Но, не успев об этом подумать, Маша уснула опять. Было спокойно здесь, да и давно она не спала настолько сытая. *** – Маш, мне пособница нужна. Работы много сейчас. Одних валенок вон шить..., – Вениамин деньги за ботинки с Маши не взял, а попросил помощи. Она прибежала к нему после уборки в школе в первый же день – долг отрабатывать. Убиралась в мастерской, бегала к нему домой за перекусом. Правда, как не пытался он ее накормить, ничего не вышло – отказывалась. Вечером уехала домой. А на следующий день появилась опять. Как светлый лучик солнца среди серой зимы. Но дня через четыре вдруг не пришла. Вениамин подымал голову на каждого входящего с надеждой, ждал. Но девчушки не было. Не было ее и на пятый день, и на шестой. А в воскресенье направился он сам на Никитскую. Точного адреса он не знал. Знал только имя тетки, у которой Маша жила. По одну сторону трамвайной линии тянулись частные дома, туда он ошибочно и направился. Весь день до вечера ходил, спрашивал. Но никто Татьяны с проживающей у нее Машей не знал. Вениамин совсем стер культю. Приехал домой – упал и расплакался. С сорок второго не ревел. Даже когда ногу отняли, не ревел. Последний раз лил слезы, когда узнал, что жена и двое детей его погибли при бомбежке. Направлялись они в Кострому, к родственникам. Но под Сталинградом поезд подорвали фашисты. Галинка его, старшая, была б сейчас года на два моложе Маши. В понедельник он опять смотрел на дверь. А во вторник повесил объявление на двери о том, что сапожник заболел, а сам опять поехал на Никитскую в битком набитом автобусе. Стоял в толпе, терпел боль. Кричать о том, что он безногий инвалид не мог, никогда этим не пользовался. Теперь уж он направился прямиком в бараки. – Это мамка моя. Таней ее звать. А Машка в больнице. Заболела она, – уже во втором дворе мальчишки с санками и картонками окружили его. – В какой? – Я не знаю. – Ну, куда мамка-то бегает к ней? – Она не бегает. Некогда ей. Работает до ночи, – деловито ответил пацан и помчался на горку. Потом оглянулся и добавил, – А Машка может и помрет. – А где тут у вас ближайшая больница? В больнице долго не могли понять, кого этот мужик ищет. Фамилии не знает, отцом не приходится. Тогда Вениамин первый раз в жизни пустил в ход тяжёлую артиллерию – задрал штанину и начал орать матом, что ногу на фронте отдал, а теперь правды добиться не может. Так он не делал никогда – помогло. – Ладно тебе! Чего психовать-то! Вон в тот корпус сходи. Думаю, там... Позвоню сейчас туда, – посмотрев на него исподлобья как-то жалостливо, ответила дежурная сестра. На цементном больничном крыльце он обхлопал ботинки, снял шапку и потянул дверь на скрипучей пружине. О нём уж сообщили. Он долго объяснял в вестибюле дежурной к кому он и кого ищет. И получив, наконец, в раздевалке длинный белый халат, поднялся на второй этаж. – Если та девчонка, так плохая она совсем. Врачи говорили – ох..., – не договорила дежурная, лишь махнула рукой. Вениамин шел по длинному коридору мимо простоволосых женщин и мужчин в больничных пижамах. Койки стояли и в коридорах – в палатах не хватало мест. И тут вдали на подушке он увидел знакомое лицо. Ее койка стояла в конце коридора. Она лежала, закрыв глаза, дышала тяжело, а тела и не видно под одеялом. Подбородок маленький, острый и совсем синий, на тонкой шейке пульсирует вена. – Ох ты, Господи! – вырвалось у Вениамина. Он аккуратно взял девчушку за руку – рука была холодная, как лёд. И тут она открыла глаза, посмотрела на него, узнала и чуток застенчиво улыбнулась. – Чего это ты, голубушка, расхворалась, а? А я жду жду... помощницу. Маша хотела что-то сказать, но только поперхнулась и закашлялась жестко. Она скрючилась на койке, никак не могла отойти от приступа кашля, а потом виновато смотрела на него со слезящимися глазами. – Сейчас я... Чайку, бабоньки, – женщины уж наблюдали за ними, чаю принесли быстро, но Маша выпила пару ложек. – Кто она вам? Вениамин замешкался, глянул на девушку ещё раз. – Дочка... – К врачу, к врачу ступайте. Лекарства ей нужны.... В этот же день Веня был в райкоме. Там сидел на партийной должности старый его приятель, сослуживец. – Стрептомицин мне нужен, Саша. Очень нужен. – Стрептомицин сейчас всем нужен. Знаешь, сколько за него просят? – Заплачу. Знаешь же... Дочку я нашел, помирает. – Какую... Погибли ж твои. – А вот и нет. Жива дочка. Пока жива, но если не поможешь ...– для такого случая можно было и соврать. И на следующий день ехал Вениамин в больницу уже с лекарством. А через неделю забрал Машу домой. Она не спорила, как бывало прежде, была ещё совсем слаба. И когда окончательно поправилась, к Татьяне поехала лишь попрощаться, да забрать учебники. А больше и забирать-то было особо нечего. *** "Здравствуй, милая моя бабушка! Ты обо мне не беспокойся. Я учусь и теперь работаю у сапожника. Зовут его Вениамин Борисович. Он очень хороший человек. Все его уважают. На фронте он потерял ногу, и я ему помогаю. Полы я больше в школе не мою, потому что и в мастерской работы хватает. А неделю назад мне купили новые ботинки. Они, правда, лёгкие, на весну, но такие красивые – лаковые. И хожу я в новом драповом жакете с высокими ватными плечами. В общем, бабушка, стала я совсем городской дамой. Мы классом ходили на площадь, там был праздник в честь шестой годовщины Победы над немецким фашизмом. Все говорили, что я красивая. А потом в квартире коммунальной, где мы живём, накрывали общий стол. Чего там только не было, бабушка! Седьмой класс закончу на одни пятерки. А потом буду поступать в школу ФЗО. Так что ты не беспокойся за меня. Главное, себя береги. Я приеду летом. Привезу тебе французских булок. Ты только дождись меня, бабушка. Твоя внучка Маша." *** Разве расскажешь словами жизнь такую, какой она была? Когда деду Вениамину в больнице стало легче, их с дочкой историю соседям по палате он рассказал, как мог. Поправлялся он быстро –то ли дочь достала хорошие лекарства, то ли это просто от большого желания скорее вернуться домой, но через десять дней деда выписывали. – А сейчас-то как живёте? Вы, дочка..., – интересовался молодой сосед. – Сейчас? Так теперь что не жить. У Маши уж внук есть. Правнук мой, – глаза деда загорелись от большой любви, – Она тогда и бабушке своей помогала очень. До последнего, – дед вздохнул, – Дом с мужем большой построили. Он у нее начальник стройки, а она – главный бухгалтер на заводе механическом. Дочь и сын уж отдельно живут. Сына Венькой звать. – А ты? – спросил сосед постарше. – А я... А что я? А я при них, при Маше, значит. Мы с тех пор так и жили вместе. Всегда вместе, даже когда замуж вышла. Не расставались, хоть и остались по всем документам – чужими. Никто она мне, и я ей – никто. Ну так ведь, кто поверит этим документам. Родство ж оно ... другим определяется ... Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🎄

Нe пытайтесь уводить старичков 😀 История случилась в советское время. Обычный сaнаторий Академии наук, заполненный сотрудниками средней руки — пpоцедуры, прогулки, сплетни, в общем, скука смертная. И тут прошёл слух — должен приехать академик! Событие. В означенный день любопытные действительно увидели, как пoдъехала машина, из которой вышел солидный cедовласый мужчина. Симпатичный. За ним семенила невзрачная пожилая женщина — жена. Стали они в cанатории отдыхать и лечиться. Супруга знаменитости постоянно суетилась вокруг мужа, заботилась. Тот принимал все заботы с усталой благосклонностью. А в столовой посадили их рядом с молодой симпатичной дамой. Дaма несколько дней оценивала обстановку. Оценила — и пошла в атаку. Ведь академик — это же такой шанс, да и зачем ему рядом такая серенькая старушка? И постепенно (барышня была грамотна и коварна) начал зaвязываться роман. Уже и гуляют вместе, и на лавочках cидят, и... в общем, любовь не на шутку. И когда уже стало всё ясно, жена не выдержала и пошла выяснять oтношения с захватчицей. Просто подошла к ней и спросила, очень вежливо: «Скажите, пожалуйста, зачем вам мой муж?» В ответ — куча трескучих фраз о любви, свободе, судьбе и пр. Пожилая женщина не унималась: «Но ведь знаете, он очень больной человек. За ним нужен постоянный уход, к тому же он дoлжен соблюдать строгую диету, это всё не каждая жeнщина выдержит». Молодая развеселилась — неужели непонятно, что на зарплату академика можно организовать великолепный платный уход, вовсе не обязательно при этом превращаться в такое умученное зaботами существо, как её собеседница. Пожилая дама несколько секунд непонимающе смотрела на нахальную молодку, а потом спокойно сообщила: «Понимаю. Но дело в том, что академик — это я».

Родственники столкнули меня в озеро ради наследства. Но они не знали, что я умею плавать, и что их ждёт, когда я вернусь домoй.

⚡️ 10 минут между жизнью и смертью Подвиг студента-медика Саши Троицкого в московском метро Эта история — не сценарий медицинского сериала, а реальность московской подземки. В будничном шуме поезда жизнь женщины едва не оборвалась, если бы не «железная» выдержка обычного студента. 🎓 Александр Троицкий, студент Ярославского медицинского университета, заметил суету в вагоне: женщина потеряла сознание, пульс и дыхание отсутствовали. Пока толпа цепенела от страха, Саша действовал на автоматизме. Пока другие искали связь с машинистом, он уже начал реанимацию. Непрямой массаж сердца — тяжелейший труд. Саша не останавливался более 10 минут, пока сердце пострадавшей «молчало». Будущий врач боролся за каждый вдох матери троих детей, когда надежды почти не осталось. Этот случай напоминает: медицина — это не дипломы, а прежде всего ответственность. Саша еще не получил врачебную печать, но уже сдал свой самый главный экзамен. «Я просто делал то, чему меня учили», — скромно говорит герой. Но за этими словами — спасенная жизнь и семья, которая дождалась маму домой. Настоящие супергерои не носят плащи — они ходят среди нас в обычных куртках. Александр Троицкий доказал: наше будущее в надежных руках, а человеческая жизнь — высшая ценность.

Тамара деловито продолжала срывать с вешалок простенькие блузки, юбки и летние платья покойной свекрови. Надежда Артёмовна почти всю одежду бережно развешивала, чтобы сохранить достойный внешний вид. К этому она приучила и сына. У Тамары же в шкафах всегда была свалка: каждое утро она ныряла в недра полок, пытаясь отыскать ту или иную вещь, плакалась, что нечего носить, и пыхтела с отпаривателем над смятыми кофтёнками, которые выглядели так, словно их пожевала и выплюнула корова. Прошло всего три недели, как Дима похоронил мать. Надежде Артёмовне требовалось лечение - по большей части уже бесполезное,- и покой. Рак четвёртой стадии прогрессировал стремительно. Дима перевёз мать к себе. Она сгорела от болезни за месяц. И сейчас, когда он, вернувшийся после работы, увидел её сваленные, как мусор, вещи посреди коридора, то просто остолбенел. Что, и это всё? Таково, значит, отношение к его матери? Вышвырнули и забыли? — Что ты смотришь на меня, как Ленин на буржуазию? - отпрянула Тамара. — Вещи не тронь, - процедил сквозь зубы Дима. Кр*овь ударила ему в голову так сильно, что на несколько секунд парализовало конечности. — А зачем нам этот хлам! - рыкнула, начиная заводится, Тамара, - дом-музей хочешь устроить? Твоей матери больше нет, смирись! Лучше бы ты так о ней пёкся, пока она ещё была жива. Навещал бы почаще, авось, был бы в курсе того, как она больна! Дима от этих слов подпрыгнул, словно его хлестнули кнутом. — Уйди, пока я с тобой чего-нибудь не сделал, - выдавил он из себя неровным голосом. Тамара хмыкнула: — Да пожалуйста. Психопат. Психопатами у Тамары были все, кто не соглашался с её мнением. Не снимая обуви, Дима прошёл до коридорного шкафа, открыл верхние дверцы под самым потолком и, вставши на табурет, достал одну из клетчатых сумок. Таких сумок у них было штук семь - понадобились, когда переезжали в новостройку. Он сложил туда все вещи Надежды Артёмовны, причём не кое-как накидывал, а аккуратно сворачивал каждую в квадратик. Сверху легла мамина куртка и пакет с обувью. Всё это время вокруг него крутился младший трёхлетний сын, помогал папе и даже закинул в сумку свой трактор. Последним делом Дима порылся в ящике прихожей, нашёл ключ и сунул в карман брюк. — Папа, ты куда? Дима кисло улыбнулся, взявшись за дверную ручку. — Скоро приеду, малыш, беги к маме. — Постой! - всполошилась Тамара и появилась в проёме гостиной, - ты уезжаешь? Куда? Ужинать не будешь? — Спасибо, насытился твоим отношением к маме. — Да ладно тебе, чего завёлся-то на пустом месте? Раздевайся давай. Куда на ночь глядя? Дима, не поворачиваясь, вышел вместе с сумкой. Он завёл машину, вырулил со двора и устремился в сторону мкад. Он преодолевал шум трассы в потоке машин, не думая о дороге: всё оставалось на заднем, несущественном фоне вместе с рабочими проектами, планами на летний отдых и юморными группами в соцсетях, которые Дима любил время от времени полистать, чтобы расслабиться. Медленной, тяжёлой черепахой ползла в голове одна мысль и вся жизнь воспринималась через призму этой думы. Чернело, обугливаясь, всё пустяшное, съедалось огнём справедливости. От заполонивших дни дел оставалось нетронутым только самое дорогое - дети, жена... и мама. Он виноват в её смерти - не доглядел, не успел вовремя, всё дела, дела, заботы, развлечения. А она не хотела его беспокоить, не хотела быть сыну в тягость, и Дима чаще стал откладывать к ней приезды, меньше звонил, меньше слушал, укорачивал и без того нечастые диалоги. Проехав треть пути, он остановился возле придорожной столовой, перекусил и следующие три часа ехал без остановок. Только один раз Дима обратил внимание на закат: когда затянутый с запада серый купол неба вдруг прорвали красные трещины - это выглядело так, словно солнце уцепилось слабыми лучами за горизонт, не желая срываться с края земли. Уже по темени въехал в посёлок, пропетлял не асфальтированными улицами в его конец и заглушил мотор возле дома матери. Дома, в котором прошло его детство и юность. В потёмках ничего не разглядеть. Дима повозился с засовом на калитке, пришлось подсвечивать себе телефоном. Пять пропущенных от жены. Нет, сегодня он никому не будет звонить. Пусть и дальше остаётся на беззвучном режиме. Душно и сладко пахла отцветающая черёмуха, приманивая ночных насекомых, мертвенно белел в темноте её цвет. В окнах дома мутно отражалось ночное небо. Дима достал ключи, отпер первые двери и вслепую нащупал выключатель - в сенях зажглась пыльная лампочка. Стоят мамины домашние башмаки у порога, в которых она ходила по двору. Возле вторых дверей, ведущих непосредственно в дом - комнатные тапочки, синие, стоптанные, с двумя красными зайчиками на носках. Дима подарил их ей лет восемь назад. Он оцепенело смотрел на них, потом тряхнул головой и вставил ключ в следующий замок. Здравствуй, мама, не ждала? Нет, больше его здесь никто не ждал. Пахло старой советской мебелью и немного сыростью, будто тянуло из погреба. Дом быстро сырел и нужно было постоянно протапливать, чтобы избежать плесени. На комоде - расчёска и скромный арсенал косметики, а рядом на вешалке так и висит прозрачный мешок стратегического запаса макарон, самых дешёвых, с пометкой "красная цена". В гостиной выделялся новизной диван - это Дима купил его матери вместе с телевизором. Распахнутый холодильник на кухне нагонял тоску и точно свидетельствовал о том, что здесь никто уже не живёт. Мамина комнатка напротив - там её кровать с пирамидой подушек, накрытых пелериной. Дима присел на неё. Раньше эта комната принадлежала ему, а родители спали в другой, которая побольше. В те времена впритык к стене располагалась и вторая кровать, братова. Ещё был письменный стол у окна. Теперь на его месте стояла швейная машинка - мама любила шить-вышивать. Вторую кровать мама сменила шифоньером, куда стала складывать свои личные вещи. Дима сидел в абсолютной тишине и смотрел в замешательстве на этот шифоньер, словно перед ним предстал призрак матери. Взгляд его сделался стеклянным. Он запустил руки в волосы, сжал голову и сложился пополам, уткнувшись себе в колени. Плечи его вздрогнули, затряслись. Дима повалился на белоснежную пелерину поверх подушек... и зарыдал. Он рыдал оттого, что так и не успел ничего ей ответить, когда она держала его руку в последний из дней своей жизни. Он сидел над ней немой, как болван, видел, что она почти растаяла, и тысячи недосказанных слов душили его, застревая в горле, оставаясь в его голове. Мать сказала: "Не надо, Дима, не смотри на меня так... Я была с вами счастливой." А он хотел! Хотел поблагодарить её за подаренное беззаботное детство, хотел сказать простое "спасибо" за всю ту любовь, за жертвы, за семейный мир, за то ощущение защиты и опоры... Простое "спасибо" за фундамент, на котором он теперь стоит, за тот островок безопасности, куда в любом случае можно было вернуться, за то место, где ждут тебя, любят и всегда примут назад, где неважно сколько дров ты успел наломать. Но он сидел над ней, как истукан, и не находил нужных слов. Из всего многообразия речи порой так трудно подобрать слова. Всё, что ему приходило на ум, казалось таким пафосным и устаревшим, что было стыдно произносить вслух. Это были слова из других эпох, слишком высокопарные и неестественные для современности. Наш век ещё не придумал свои собственные, чтобы достойно выражать ими чувства, зато он хорошо поднаторел в циничной беспутности, уж в этом-то он умеет быть откровенным. Жаль, что почти всё остальное в нём - фальшивка. Дима выключил везде свет и заснул, не раздеваясь, стараясь как можно меньше тревожить заправленную кровать. Нашёл шерстяное одеяло на стуле, накрылся - и вырубился. Сам не ожидал, что будет так сладко спать. Утром проснулся в семь, как по будильнику. Всё-таки удивительная штука организм! Во сколько бы он не лёг, всегда пробуждался ровно в семь утра - самое время для сборов на работу. Он вышел к машине, чтобы забрать сумку. Берёзы, принарядившиеся в салатовые листья, стояли рядком за штакетником через дорогу и походили на девственных фрейлин весны. На их ветвях набирались сил солнечные лучи, крепли, чтобы согреть собою всю землю. Дима постоял на крыльце. Пение птиц, свежий воздух... Как хорошо! И как же повезло ему, что он вырос не в каменных джунглях. Он потянулся, поразминал тело и вернулся в дом, таща сумку к маминому шифоньеру. Одну за одной Дима доставал вещи матери из сумки и аккуратно складывал на полки. Или развешивал на плечики, как мама называла вешалки. Её туфли и ботинки поставил внизу. Когда всё было готово, он отступил на шаг, чтобы оценить, достаточно ли педантично всё выглядит. Перед его глазами стояла мама, на ней мелькали эти наряды. Она улыбалась. Она всегда улыбалась тёплой, материнской улыбкой, без слов умела сказать - люблю. Дима провёл рукой по ряду висящих блузок и платьев, потом обнял их всех, вдохнул запах... Тупо постоял перед шкафом. Он не знал что делать дальше с этими вещами. Наконец вспомнил о настоящем времени и достал мобильный телефон. — Здравствуйте, Матвей Павлович. Я сегодня не выйду, срочные дела. Семейные, да. Справитесь без меня? Да, конечно, завтра всё будет готово. Спасибо. И жене написал: "Извини, вспылил, буду вечером. Целую." Вдоль садовых дорожек мама выращивала цветы. Нарциссы вовсю распустились, а тюльпаны только приоткрыли бутоны. Дима нарвал и тех, и других, а также ландышей возле дальних кустов крыжовника. Ну, такой себе букет вышел... Он решил, что разделит их на три небольших. Ведь на кладбище его дожидаются трое. Проходя мимо магазина, Дима понял, что ещё ничего не ел. Зашёл купить молока и булку, прихватил шоколад. — О, Дима! А чего это ты опять здесь? - удивилась продавщица. — Да вот... К маме приехал, - нехотя выдавил Дима, отводя глаза. Только не сочувствие, только молчите, тёть Вер! Крепче сжался в его руках букет, хрустнули стебли. — Понимаю. А брынзы не хочешь? Свежая, я у одного фермера заказываю. Твоя мама всегда брала. Дима взглянул на неё. Издевается? Да нет, просто слишком незатейлива. — Нет, не надо. Хотя ладно... Давайте. А вы как, тёть Вер? Всё хорошо? — Ой...- махнула продавщица Вера. Они с Надеждой Артёмовной были подругами, - лучше не спрашивай. Ромка мой никудышный, всё пьёт. Он завтракал прямо на кладбище перед их могилами. Разные букеты цветов лежали по порядку: ландыши, нарциссы и тюльпаны. Брат, отец и мать. Брат был первым - упал с крыши, когда перекладывал черепицу. Высота вроде небольшая, а шея - хрусь, - и всё. Ему было двадцать. Потом отец пять лет назад. Теперь и мама. Дима разложил им всем по кусочку шоколадки, маме отломил брынзы. Они тихо улыбались ему с изображений на надгробиях. Дима мысленно вёл с ними диалог. Вспоминал проказы, которые они творили с братом. "А помнишь, Вась?" Брат хохотал в ответ своим заразительным смехом. Он воскрешал в подробностях, как по зорьке ходил с отцом на леща и щук. Папа залихватски умел закидывать удочку в воду, по-ковбойски. А мама! Бывало, как затянет зычно на всю деревню: "Ди-и-има! Ку-у-ушать!". Голос-то у неё будь здоров, слышно в радиусе двух километров. Как ему в те минуты бывало стыдно перед ребятами! Вот бы она сейчас его так позвала. Дима встал и погладил временный крест материной могилы. Земля на ней свежая, не осевшая. Чёрный холмик на ярком свету дня. "Мам, ты прости меня... Не доглядел я тебя. Вроде и отдельно мы жили, независимо, почему же без тебя так пусто? Столько всего я хотел бы тебе сейчас сказать, и тебе, пап, тоже. Какие вы у меня были замечательные, самые лучшие на свете родители, я вам так благодарен... Как у вас это получалось? Мы с Томой значительно хуже. Мы - эгоисты. Я, я, себе, хочу, моё... Таков наш испорченный век. Спасибо вам за всё. И тебе, Васька, брательник, тоже спасибо." Пора уходить. Дима шёл полевой дорогой, на ходу срывал молодую траву и жевал сочные основания стеблей. На первой улице ему повстречался Ромка, сын продавщицы Веры. Он уже хмельной и выглядел отвратно - опустился. — О! Димон! Ты опять здесь? - промямлил развязно Рома. — Да... К своим ходил. А ты всё бухаешь? — Так сегодня же праздник. — Не знал. И какой? Неожиданно Рома выудил из кармана шорт настенный календарик с оторванными до вчерашнего дня страницами. Перелистнул. — День рождения джинсов! Вот! - удовлетворённо прочёл он с видом знатока. — Угу, угу... - иронично скривился Дима. - Ты это, Рома... Мать береги. Она у тебя хорошая. И не вечная. Помни это. И пошёл дальше, оставив бывшего друга в растерянности. Тот спохватился и буркнул ему в спину: — Ладно, договорились... Ну, будь здоров, Дим. — Да, прощай, - ответил Дима, не поворачиваясь. Автор: Анна Елизарова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

- Угу. - Чего «угу»? Я говорю, Нина приезжает с женихом. - Слышу, не глухой, видел жениха, осенью являлся, нигде не завалялся, - ворчливо ответил Николай. Его круглое лицо было сосредоточено, рукава фланелевой рубахи закатаны, на носу очки, - он деловито проверял валенки старшего внука. У них ведь с Клавдией два старших сына женатых, а Нина – младшая. Окончила в городе техникум, там и осталась работать. А на предприятие пришел молодой технолог, вот там и встретились. Николай всю жизнь в деревне, сам он деревенский, городской жизни не нюхал. Сыновья тоже сельские ребята, только живут – один в районом центре, другой в соседнем селе. А вот Нина… - Николай насупился, вспомнил жениха, немного щуплого, городского парня. У них-то девка - огонь. Кровь с молоком. И в руках у нее все горит, Клавдия всему научила, любой стол накроет. А что жених? Как там его? Николай вспомнил его имя – Виктор – темная лошадка. На следующий день утро выдалось морозно-красивым. Снежно-ледяным ажурным узором покрылись стекла окон. А деревья стояли как в царской серебряной парче. Речка, покрытая льдом, поблескивала от скудных солнечных лучей. И все же солнце пробивалось даже в такой мороз. Для Николая двадцать пять градусов с утра – тоже мелочь. А вот молодые приехали, немного задубели. Нина румяная, веселая, пришла с автобуса с женихом. Виктор немного, съёжившись, поздоровался. И непонятно, то ли мороз его сковал, то ли стеснительность. Клавдия суетилась, угождала, а у самой на уме одна мысль: как на ночь им стелить – вместе или раздельно. Нет, свадьбы еще не было, значит раздельно, решила она. Николай же был немногословен, все разглядывал жениха и видимо, что-то задумал. Виктор потирал руки, трогал теплую печку. – Хорошо у вас, тепло, - похвалил он. - А ты переезжай в деревню, - вдруг предложил Николай. Виктор замялся, предложение совсем не подходило под его образ жизни. - Да у меня там работа... и у Нины работа… Николай Михеевич, мы уже решили, в городе останемся, а к вам приезжать будем, - заверил будущий зять. Николай хмыкнул, ответ ему не понравился. «Они решили» - подумал он. За столом зять тоже сидел скромно, ел в меру, говорил уважительно. И вроде придраться не к чему, а все равно Николай был недоволен. Вот у него сыновья… загляденье, настоящие добрые молодцы. А тут… ну сразу видно: городской. Николай не мог изображать радость, поэтому вздохнул как-то тяжеловато. Но при этом подумал, надо ведь как-то стирать грань между городом и селом. Всё время об этом в газетах пишу, в конце 70-х особенно часто говорят. - Ладно, значит будем стирать эту грань, - пробормотал он. - Пап, ты о чем? – спросила Нина. - Да я ту кумекаю, как эту грань между городом и селом стереть... Дочка рассмеялась. – Ну нашел о чем думать, зачем тебе это? - Между прочим, мысль интересная, - согласился Виктор и отложил вилку, приготовившись беседовать. Но Николай только зыркнул на него и промолчал. Выйдя из-за стола, он предложил гостю: - Ну пойдем, покажу тебе наш двор. - Пап, ну зачем? Витя осенью у нас был, видел наш двор… зачем снова? Холодно там. - Тебе если холодно, на печи сиди, а мы пойдем. – Он посмотрел на зятя. – Или боишься замерзнуть? - Не боюсь. Одевшись, вышли. А вскоре Клавдия увидела, как Николай повел парня в строну реки. - Чего удумал? – испугалась она. – Ломик прихватил, никак лунку долбить будет? Зачем она ему? - Может речку нашу показать хочет, - сказала Нина. Но эта мысль ей не понравилась. Мороз стоит крещенский, а отцу вздумалось жениха на реку вести. Не лето ведь. - Ладно, пусть сходят, - сказала Клавдия, - у папки твоего вечно какие-то причуды на уме. - Да лишь бы не испортил ничего, - заметила Нина, - а то он вечно, то шутит, то ворчит. Николай тем временем вел Виктора на реку. Но прежде посмотрел как одет, тепло ли. - Ну вот, Виктор, как тебя по батюшке... - Валентинович я. - Снимай свое пальто, раздевайся, как положено… - Зачем? – Виктор поежился. - Ну так Крещенье сегодня… слыхал про такой праздник? - Знаю, бабушка всегда говорила, отмечала, мама знает про этот праздник. - Во-оот, а мы с детства помним… так что самое время искупнуться. - Зачем? - Традиция такая! Если приехал жених в Крещенье, значит ему в проруби надо искупаться… день такой нынче. - Николай Михеевич, так ведь мороз… - Любишь Нинку? – строго спросил Николай, устремив взгляд на парня. - Люблю… только это причем тут? Зачем в прорубь? Я плавать не умею… - А и не надо. Окунешься и все, считай, святой водой умылся… Николай подошел к проруби, которая уже затянулась льдом, а ведь он вчера еще ее проверял. Стал ломиком убирать лед, а Виктор с изумлением смотрит на него. - Николай Михеевич, да зачем это? Я не буду… - Ну значит не жених ты Нинке, если хлипкий такой… болезный что ли? - Нет, вовсе нет… но купаться не буду в такой мороз. Николай усмехнулся и снял полушубок, бросил прямо на лед, потом, снял валенки. – Учись, жених, смотри, как надо, раз уж такой ты хлипкий. Виктор неуверенно снял пальто, шарф, потом ботинки, не хотелось показать себя слабаком. Николай наблюдал за ним и посмеивался, сомневался, что в воду полезет. Виктор глубоко сомневался в этой затее, но подчинился задумке будущего тестя, понимая, что решил он его проверить. Раз надо в Крещенье искупаться, ну что же, окунется, а потом быстро оденется. Николай повернулся, покачнулся назад, оступился и оказался в проруби не в тот момент, когда было запланировано. Он плюхнулся в ледяную воду и, видимо, так растерялся, что в глазах теперь не насмешка, а страх от случившегося. - Держитесь, Николай Михеевич! – Виктор направился к нему, но не зная, как помочь, забыл про шарф и про опасность, и вместо того, чтобы вытянуть Михеича, сам оказался в проруби. - Куды ты? Куды? – испуганно заверещал Михеич. - Николай Михеевич, надо в эту сторону, с какой упали, в ту сторону и двигаемся, - подсказывал Виктор. Благо, что там мелко оказалось, выбрались они, подталкивая друг друга. Михеич больше всего за Виктора испугался, что втравил его в это «мёрзлое дело». Выскочив на берег и прихватив одежду, стали натягивать на себя. Губы у Виктора тряслись, руки тоже. Михеич больше испугавшись за будущего зятя, чем за себя, сам надел на него шапку, пытался застегнуть пуговицы. – Домой, айда домой скорей, - бормотал он. Хорошо, что дом недалеко, добрались быстро, а одежда уже колом стоит, сосульки на ней. В таком виде встретила их Клавдия и ахнула. Нина вышла навстречу и испуганно вскрикнула. - В баню, в баню! – Закричал Михеич, подталкивая Виктора. Баня как раз была растоплена, хоть еще и не нагрелась как надо. Михеич втолкнул в предбанник Виктора и захлопнул дверь. Тепло, пусть еще и не на полную катушку, но помогло расслабиться, сбросить с себя всю одежду и набрать тёплой воды, чтобы согреться. Клавдия постучала. – Коля, может чего принести? - Горячего чего-нибудь, - попросил он. - Ой, Божечки, что же такое делается, как же это, - причитала Клавдия. Нина была рядом и не могла понять, что же случилось. Предположение одно – под лед провалились. Прошло полчаса. Михеич и Виктор все еще сидели в бане, веники уже запарили. Оба отогрелись и сами не могли понять, как же все случилось. - Ну Николай Михеевич, все-таки искупали вы меня на Крещенье… с праздником что ли? - Ну здравствуй, зять... ага, с праздником… ты уж прости, не думал, что так выйдет, хотел проверить тебя, а сам в прорубь угодил. А вот чего ты полез за мной? - Так ведь вам помочь хотел. Михеич в который раз уже смотрел на хлипкого Виктора. Да вовсе он не хлипкий, только плавать не умеет. Но в проруби это и ни к чему. - Слушай, будем считать, что грань между деревней и городом стёрта напрочь, - сделал вывод Михеич, - ну между нами уж точно стёрта… как считаешь? - Полностью согласен и одобряю. - Ладно, Витя, давай теперь попарю тебя, это чтобы наверняка хворь не подцепить…. Или не любишь париться? - Не знаю, не пробовал… но согласен, вам доверяю. Ну тут Михеич совсем растрогался. Помахал веником, приговаривая, какой теперь у него хороший зять: и в проруби побывал, и в баньке попарился. – Ты теперь как заново родился… а меня прости, дурака старого, не разглядел сразу. Вернувшись из бани, посыпались на них вопросы, что же случилось. - Да случайно в полынью попали, - сказал Виктор. - Оба? – затаив подозрение, спросила Клавдия. - Ну раз оба мокрые, значит оба, - ответил Михеич. – Чаю нам давай, чаю, мы тут с зятем посидим, у нас теперь много общего. - Да-аа, Николай Михеевич – улыбнувшись, сказал Виктор, - баня - это сила. - Когда хорошо, иди в баню, когда плохо, тоже в баню, когда решить чего-то надо – только в баню. Баня от всех проблем, и от проруби и тоже. - Подтвердил Михеич. - Ну, с Крещеньем, Николай Михеевич, - сказал Виктор совершенно уверенно. Он теперь в своем будущем тесте не сомневался, как и Михеич в нем. Автор: Татьяна Викторова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

В начале учебного года сын подошел к отцу. – Па, – уныло сказал оболтус. – Па, задали сочинение, как я с пользой провел лето. – Стоп! – отцовская рука со стаканом замерла. – Ты почему не в школе? Одиннадцать часов. Опять заболел?… – А у тебя опять день повышенной дОбычи крови? – передразнил пятиклассник. – Я уже неделю учусь во вторую. Забыл, пьешь!... – Донору положен отгул, почет, значок и усиленное питание, чтоб тромбоцит был веселый и склонный к перемене места жительства. Что у тебя? – Сочинение, как полезно я провел лето. – Прекрасно! – Что прекрасно? Писать-то мне чего? Как летом в деревне помогал дедушке гнать полезный самогон? – А ты напиши, что помогал бабушке делать томатный сок и поили им колхозников в страду. Верная пятерка с плюсом! – подмигнул папаша. – Но бабушка давно померла, а в деревне нет колхоза. – А ты напиши, что это колхоз миллионер. О! Кто проверять-то станет? И потом, это же сочинение, можно чуточку и приврать. – Аа… – На! Ступай, сынок, да пиши красиво, без помарок. – назидательно сказал отец. Вскоре его вызвали к директору школы. Бабища положила перед ним раскрытую тетрадь и закурила. —Читайте, сказала, и затянулась поглубже… Красивым почерком было написано что-то вроде… « Как я провел лето. Это лето я провел у дед (зачеркнуто) бабушки в дере (зачеркнуто) колхозе. Это самый богатый колхоз в СССР. Колхоз миллиардер. У председателя своя машина «Чайка». "****!.." – оторопел папаша от столь громкого коммюнике и вспомнил как в половодье «миллиардеров» отрезает от внешнего мира в лице автолавки и передвижного кино на базе разъёбанной буханки. «…Вокруг колхоза раскинулись бескрайние поля.– уверенно продолжал сын. – Там растет: кукуруза, картошка, арбузы, персики, розы и апельсины». "Кхым!.. Не знал, что родился в Краснодарском крае. Хотя, Красноярский, Краснодарский..." – все еще крепился отец. «…Летом там светит жаркое солнце и колхозники любят пить. Особенно томатный сок. Залудят литр в циферблат, еще и за добавкой приползут, говорит бабушка. Она гон(зачеркнуто) делает томатный сок, а я ей помогаю. Ведь пионер должен помогать стареньким людям. Даже таким. Как стемнеет, бабушка посылает меня за ябло (зачеркнуто) помидорами в сад соседнего колхоза. Это очень бедный колхоз, – ихний сторож стреляет солью. На пули денег не хватает, смеется бабушка, когда я возвращаюсь. Помидоры засыпали в большие бутыли. Еще вода, сахар, дрожжи и куриный помет. Помет, чтоб колхозников балдёжней разбирало, учила мастерству бабушка. На бутыли надевали резиновые перчатки. Когда перчатки надувались, бабушка начинала варить томатный сок. Ночью. Наверное, страдала бессонницей. Сок был готов, если загорался от спички. Тогда его лили в бутылки, за которыми я мотался на помойк (зачеркнуто) свалк (зачеркнуто), далее неразборчиво. Что сок готов, колхозники знали из объявления. Бабушка мелом выводила на нашей калитке «ГТО». Где тебе отпустят, шутила она. Бабушкин томатный сок очень нравится колхозникам. Они пили его: в поле, дома, в бане, на сеновале. Иногда сеновал сгорал. Местный участковый тоже любит бабушкин сок. Выпив два стакана без закуски, он говорил, что все в порядке, самогон не замечен. И уходил. Иногда на четвереньках. Приезжал выпить сок председатель. А когда выходил, то падал в телег (зачеркнуто) машину, и Чайка сама везла его в правление. Так я с пользой провел это лето». А Болдырев