Личная История

Сменить жильё семья Пекиных решила после того, как завела собаку. Немецкий дог – порода крупная, и в квартире Бумеру было слишком тесно. Супруги остановили свой выбор на СНТ «Подсосенье», что находится в 100 км от Ярославля. Здесь всего 40 домов – тихо, спокойно, зелено кругом. 10 июля 2023 года в 8 утра Даниил уехал на работу, а жена с двумя сыновьями остались дома. В 12 часов во время телефонного разговора Диана сказала мужу, что хочет пройтись до леса – выдернуть пару ёлочек и посадить их перед забором. После этого она отдала телефон младшему сыну Диме и вместе с Бумером вышла на улицу. Спустя 4 часа во двор заглянула соседка. Спросила у старшего сына Максима, где мама – он ответил, что она ещё в полдень ушла с собакой в лес. – Опасно туда ходить. Там лес затянет, и не выйдешь, – распереживалась соседка. Втроём они пошли в сторону леса. Кричали, звали Диану, но никто не откликался. «Звоните в 112» Даниил не верил в то, что супруга могла заблудиться – она отлично знала эти места. Но тревога не отпускала, поэтому мужчина поспешил домой и достал квадрокоптер. С его помощью он хотел просмотреть лес сверху – вдруг заметит Диану, ведь она ушла в ярко-красной куртке. Квадрокоптер облетел всё, но красного пятна так и не увидели. В это время к себе на дачу приехали соседи Пекиных. – К нам выбегают сразу же сын Максим и сын Дима с ошарашенными глазами: «У нас мама пропала!» – рассказал в передаче «Вернувшиеся» сосед Максим. Как только он услышал от детей эту фразу, тут же заявил: «Звоните в 112». Боялись, что их засосала трясина Около восьми вечера старший сын позвонил в МЧС. Через полчаса спасатели с местными жителями уже прочёсывали лес, однако поиски не принесли результатов. Обратились за помощью в поисково-спасательный отряд «ЛизаАлерт». Следом подтянулись и волонтёры из ПСО «ЯрСпас». Добровольцам пришлось пробираться сквозь буреломы и болота в кромешной темноте, орудуя лишь фонариками. Одновременно сосед Максим ездил на автомобиле по округе. Он предположил, что Диана могла уйти в сторону одного из ближайших населённых пунктов. Сигналил, звал её – без толку. Волонтёры переживали из-за того, что никто не слышал собачьего лая, а значит, женщина могла уйти очень далеко. Больше всего опасались, не попала ли пропавшая в болото. Они здесь настолько топкие, что трясина могла засосать Диану и Бумера всего за пару минут. В таком случае даже тела найти практически невозможно. Следы, обрывающиеся у болота В 2:20 поисковики нашли зацепку, которая совсем их не обрадовала. На земле заметили следы человека и собаки, которые вели в сторону болота. Жители СНТ стараются избегать того места, где оборвались следы. Там уже пропадали люди, которых до сих пор не нашли, из-за чего становилось только страшнее. В 4 часа приехала ещё одна группа волонтёров. Диану искали уже около 40 человек. С рассветом к ним присоединились полицейские и спасатели. Продолжали кричать, сигналили, прислушивались к каждому шороху, но по-прежнему не слышали ни человеческого голоса, ни лая собаки. А в 7:30 раздался неожиданный звонок. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мне семьдесят пять. Возраст солидный, но из ума не выжила, ноги ходят, руки делают. Живу одна в своей "двушке", где когда-то было шумно, весело, где росли мои дети - Игорь и Лена. Мужа похоронила десять лет назад, и с тех пор пустота начала медленно, но верно заполнять углы. Дети выросли. Игорь стал большим начальником, вечно в разъездах, командировках. Лена - мать двоих подростков, работает, крутится как белка в колесе. Я все понимаю. Жизнь сейчас такая - сумасшедшая, быстрая. Им некогда. Но разве найти две минуты, чтобы просто спросить "Мам, ты жива?", это так сложно? Раньше звонки были моей инициативой. Каждое утро начиналось с ритуала. Надеваешь очки, ищешь в списке "Сынок". Гудки. Долгие, тягучие. - Да, мам, я на совещании, говори быстро, - голос сухой, деловой. - Игореш, просто хотела узнать, как ты... - Мам, все нормально. Жив-здоров. Давай потом, люди ждут. И короткие гудки. "Потом" обычно не наступает. Звоню Лене. - Мамуль, привет! Ой, у меня тут Артем двойку получил, суп убегает, я тебе перезвоню! И снова тишина. Перезвонит она, может быть, через три дня, когда ей самой что-то понадобится - рецепт солений или узнать, не завалялись ли у меня старые документы. Такое чувство, что я превратилась в назойливую муху. В старую, ненужную вещь, которую забыли выбросить, и она пылится в углу, мешаясь под ногами. Каждый мой звонок для них - это раздражитель. Я слышу это в их интонациях, в тяжелых вздохах, в этом вечном "нам некогда". Последней каплей стал мой день рождения в прошлом месяце. Юбилей, 75 лет. Я не ждала банкетов. Напекла пирогов, достала парадный сервиз. Думала, посидим вечером, чаю попьем. Утром пришла смс от сына: "Мам, с днем рождения! Здоровья! Денег перевел на карту. Приехать не смогу, завал на работе". Днем позвонила Лена: "Мамулечка, поздравляю! Мы так хотели заскочить, но у внука тренировка, потом репетитор. Давай на выходных?". На выходных никто не приехал. И через неделю тоже. Пироги засохли, я скормила их птицам во дворе. И тогда пришло горькое осознание. В старости родители становятся обузой. Балластом. Пока мы молодые, сильные, пока можем помогать деньгами или сидеть с внуками - мы нужны. Как только силы уходят, и нам самим требуется простое человеческое участие - мы становимся "проблемой", от которой отмахиваются, как от назойливого спама. Решение пришло само. Перестать звонить. Совсем. Не навязываться. Не выпрашивать эти крохи внимания, как нищий на паперти. Если я им нужна - вспомнят. Если нет - значит, нет. Прошел месяц. Сын позвонил один раз: "Мам, ты там как? А, ну ладно, просто проверял, а то молчишь. Я побежал". Дочь объявилась дважды, когда нужно было уточнить про наследство бабушки (моей мамы). Никто не спросил: "Мама, а тебе не одиноко? Может, хлеба купить? Может, просто приехать, посидеть рядом?". Сейчас учусь жить в этой новой реальности. Разговариваю с телевизором. Подкармливаю кота у подъезда - он, в отличие от детей, всегда рад меня видеть и благодарен за внимание. Горько это. Всю жизнь в них вкладываешь, душу отдаешь, а на финише получаешь "абонент временно недоступен". Скажите, неужели это неизбежный закон жизни? Дети вылетают из гнезда и забывают, где вход? Или я где-то ошиблась в воспитании, раз вырастила таких черствых людей? Давайте посмотрим правде в глаза, как бы больно это ни было: Смена ролей. Вы привыкли быть "дающей" фигурой (мать, которая заботится). Сейчас вы переходите в позицию, где вам самой нужна эмоциональная подпитка. Ваши дети, находясь в возрасте 40-45 лет, проживают "пик ответственности" (карьера, свои дети-подростки, кредиты). Они находятся в режиме белки в колесе. Для них ваш звонок - это не просто "привет", это подсознательный сигнал тревоги: "Что-то случилось? Опять нужно решать проблемы? Нужно тратить ресурс, которого и так нет". Это не оправдывает их черствость, но объясняет механизм "вечно занят". Разные языки любви. Для вашего поколения забота - это присутствие и разговор. Для поколения ваших детей забота часто выражается через функцию. Сын перевел денег? Значит, позаботился. С его точки зрения, он выполнил сыновний долг. Он "закрыл потребность". Он не понимает, что вам нужны не деньги, а ощущение нужности. Страх старости. Часто дети отдаляются от стареющих родителей не из-за злобы, а из-за страха. Видеть стареющую мать - значит видеть свое будущее, видеть конечность жизни. Они бессознательно отгораживаются от этого зеркала, убегая в суету. Вы сделали правильный шаг, перестав звонить и выпрашивать внимание. Навязывание вызывает только сопротивление. Но есть и второй шаг, самый сложный: наполнить свою жизнь смыслом, не связанным с детьми. Одиночество - это когда нам не с кем разделить себя. Но если дети заняты, это не значит, что жизнь кончилась. Соседи, клубы долголетия, прогулки, чтение. Парадокс в том, что как только родитель перестает "висеть" на детях и начинает жить своей интересной жизнью, детям самим становится интересно: "А что это мама там делает?". Интерес притягивает. Жалость и упрек - отталкивают. Вы не обуза. Вы - человек, достойный уважения. И если дети пока этого не видят, это их слепота, а не ваша вина. А вы сталкивались с таким равнодушием взрослых детей? Как справляетесь с тишиной в телефоне? Делитесь в комментариях, поддержим друг друга. Автор: Осторожно, Вика Ярая ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Врачи областной больницы скорой помощи провели «коридор памяти» в честь 47-летней женщины, ставшей донором после смерти. 47-летняя женщина ещё при жизни попросила близких дать согласие на донорство органов в случае её смерти. Врачи областной больницы скорой помощи устроили «коридор памяти и уважения», когда везли её в операционную. Благодаря её решению спасли четыре жизни: 45-летнему мужчине пересадили сердце, 33-летней многодетной маме — печень, 17-летней Карине — одну почку, 16-летнему подростку — вторую почку. Настоящее милосердие и человечность — это готовность даже после своей смерти подарить жизнь другим. Один человек может спасти нескольких людей, оставив после себя не только память, но и реальное добро. ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Через пару минут она вернулась: -Мне запретили отдавать Вам ребенка - Что?!! Где моя дочь?! - Не кричите, я в этой ситуации бессильна - Неси! Моего! Ребенка! Мои глаза стали наливаться кровью, я готова была на любой отчаянный поступок. В палату вошел главврач и 2 сотрудника полиции. Один из полицейских произнес: - Ирина Витальевна, одевайтесь, Вы арестованы. Ваша дочь Ваша дочь признана вещественным доказательством по уголовному делу.... Открыть Полностью >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

— Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – никогда не встречайся с мальчиком, который не провожает тебя до дома. Если он думает, что ты в темноте сама доберёшься до дома, то пускай сам добирается до оргазма. — И никогда не вступай в серьёзные отношения с мальчиком, пока не познакомишься с его мамой. Ночная кукушка, конечно, дневную перекукует, но зачем тебе тратить на это свои молодые ночи? Выбери себе такую свекровь, чтобы к ней не страшно было отправить внуков. — Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – никогда не выходи замуж за того, кого не любишь. Деньги – вещь очень хорошая, но спать в одной постели ты будешь не с ними. Сейчас тебе кажется, что самое главное – это возможность купить всё, что тебе понравилось, но посмотри на моего Рому: если бы у нас за спиной не было горячих молодых воспоминаний, то я убила бы его ещё двадцать лет назад! Таня вспоминала дядю Рому, его привычку носить тёплый шарф почти до мая, его вечное «Соня, где мои носки?» – и понимала, что тут нужна была очень большая любовь... — Таня, девочка, никогда не говори мужу, что он мало зарабатывает. Не нужно быть жадной, лучше будь скромной и вежливой. Всегда благодари его за то, что в вашем доме каждое утро есть белый хлеб, а икра, да бог с ней, пусть будет чёрной! — Таня, девочка, не нужно спорить с мужем! Зачем тебе с ним спорить, когда ты умеешь плакать? — Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – всегда корми мужа сама. Не важно, во сколько он пришёл. Наплевать, что у вас есть микроволновка. Разогрей и поставь перед ним тарелку. Сядь рядом и смотри, как он ест. Поверь мне: мужчина, который ест то, что ты приготовила, – это особенный мужчина. Тысячу дел мы делаем по глупости или из жалости, но готовить лишь бы для кого ни одна женщина не будет. Сделай своего мужа особенным для себя. Таня вспоминала, как скрепя сердце вставала в полночь, когда Саша приходил со второй смены, и разогревала ему суп. И сидела рядом, думая о том, как же она поймёт – стал он уже особенным или нет? А поняла просто: когда Саша однажды в воскресенье тихонько взял маленькую дочку и ушёл с ней гулять с утра пораньше, а ей оставил записку: «Выспишься – загляни в холодильник. Пирожные — для тебя». — Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – заботься о муже, береги его нервы. Зачем ему знать, что твои трусы стоят дороже, чем три его рубашки? Лучше покрутись перед ним в этих трусах и похвались, что лавровый лист ты купила на распродаже! — Таня, девочка, никогда не ругайся с мужем при детях. Если ты выставишь его дураком, то уже навсегда потеряешь право говорить «спросите у папы», «это лучше сделает папа» и «будет так, как папа сказал!» – и кто тогда будет играть в твоём доме роль святой инквизиции? — Таня, девочка, научись говорить «я не знаю». Не бойся выглядеть глупой. Захочешь быть умной – будешь решать все проблемы сама. Возможно, у тебя и получится. Но поверь мне, очень скоро тебе захочется развестись. И я тебе ни слова не скажу против — действительно, зачем тебе муж, который ничего не решает? Таня счастливо улыбнулась, возвращаясь из воспоминаний, взглянула на себя в зеркало, поправила кружевную бретельку ночной рубашки... «Позвоню-ка я завтра тёте Соне», — подумала она. Марина Мариночкина ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Когда в 1941 году силы Оси вторглись в Югославию, Лепе Радиć было всего 15 лет. Но эта хрупкая на вид девушка не стала прятаться — она присоединилась к югославским партизанам и до последнего сражалась против нацистской оккупации. 8 февраля 1943 года её привели к спешно сооружённой виселице на глазах у толпы. Петля уже была на шее. Немцы в последний раз предложили помилование: «Назови имена своих товарищей — и останешься жить». Лепа посмотрела им в глаза и ответила с невероятной силой: «Я не предательница своего народа. Те, о ком вы спрашиваете, сами себя покажут, когда уничтожат всех вас, злодеев, до последнего человека!» Её не сломали ни пытки, ни страх смерти. В 17 лет она приняла казнь с высоко поднятой головой, до конца оставаясь верной своей стране и своим идеалам. Сегодня Лепа Радиć — символ мужества и несгибаемого духа югославского сопротивления. Одна из самых молодых и самых сильных героинь Второй мировой войны. Такие девушки не умирают — они остаются в памяти навсегда. 💔 Вечная память. ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

В 1942 году нацисты создали Варшавское гетто — изолировали полмиллиона евреев в нескольких кварталах города. Голод. Болезни. Смерть на улицах. Пять тысяч человек умирали там каждый месяц. Ирена работала в социальном отделе, который имел право входить в гетто — официально для проверки санитарного состояния и предотвращения эпидемий тифа. Она начала выносить детей. По одному. В сумке, в ящике для инструментов, в мешках для мусора, в гробах под видом жертв тифа. Младенцев усыпляли снотворным и прятали в чемоданы. Детей постарше учили молчать и прятали в канализации, которая вела за пределы гетто. Ирена работала с сетью помощников. Они подделывали документы. Находили семьи и монастыри, готовые приютить еврейских детей. Учили детей новым именам и католическим молитвам. Она записывала настоящие имена детей и их новые имена на тонких бумажках. Прятала их в стеклянных банках. Закапывала под яблоней в саду соседа. Чтобы после войны дети могли найти свои семьи. В октябре 1943 года гестапо арестовало её. Пытали. Ломали ноги. Руки. Требовали имена сообщников. Она не сказала ни одного. Её приговорили к расстрелу. Но Жегота — подпольная организация помощи евреям — подкупила немецкого охранника. Её имя внесли в список расстрелянных, но вывели через чёрный ход. До конца войны она жила под чужим именем. После войны она выкопала банки. Большинство детей стали сиротами — их родители погибли в Треблинке. Но они остались живы. Две тысячи пятьсот человек. В 1965 году Израиль признал её Праведником народов мира. В Польше о ней почти не знали — коммунистический режим не любил упоминать тех, кто сотрудничал с Лондонским правительством в изгнании. В 2007 году её номинировали на Нобелевскую премию мира. Она не выиграла. Премию получил Эл Гор за фильм об изменении климата. Журналисты спросили её: что вы чувствуете? Она ответила: я не понимаю, почему меня называют героем. Я не сделала ничего особенного. Мне стыдно, что я спасла так мало. Я могла спасти больше. Она умерла в 2008 году в Варшаве. Ей было 98 лет. На похоронах присутствовали десятки пожилых людей, которых она вынесла из гетто младенцами в ящике для инструментов. ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять

Ясли, считай. А она их кормилица, врач и воспитатель, в общем – мама. Не одна она, конечно, но она – старшая. Этот рыжий что-то хандрил. Вот и уговаривала его все утро Катерина взять соску, а как взял, так и счастье. Знать – выживет. Спасла молодого бычка. Потом закрутилось: завтрак, подстилки, налила воды впрок, до следующего скорого кормления. Телята хулиганили, задирали друг друга, поднимали настроение. Она тщательно мыла руки под рукомойником, стянула с крючка полотенце, вышла из телятника, вытирая руки. Посмотрела на небо, улыбнулась. Жарко будет. Скрип. К ферме подъезжала телега, запряжённая белой лошадью. Лошадь шла медленно, сама по себе, хорошо зная свою дорогу. На телеге – Лешка, временно прикомандированный к телятнику старшеклассник, в пиджаке и спортивных штанах с лампасами. Он спрыгнул на землю, поздоровался. – Ты чего это раненько? – Да так! Не спалось, – глаза забегали по земле. Катерина щурилась, смотрела на него с лёгкой улыбкой. Ага... не спалось. Думал, что Юлька тут будет, Катина дочка. Летом старшеклассники подрабатывали в совхозе, помогали родителям. Девчонки – на ферме, пацаны – в поле. Утром должна тут быть Юлька, ее очередь. Но Катерина переживала за рыжего теленка, сквозь сон слышала, что дочь пришла из клуба поздно. Вот и подорвалась сама. Пусть девчонка выспится. На днях перепало ей от отца. Эх, сердитый был, саданул веревкой. Хотел по заду, а попал чуть ниже, растеклись по ляшкам красные полосы. А все потому, что привез её Лешка на мотоцикле домой поздно. Сидит за ним, а платье по самое "не хочу" задрано, чуть ли не до трусов. А отец курил во дворе. Соскочила, шлем стягивает, руки подняла, а платье коротюсенько... Да ещё и хи-хи-ха-ха и поцелуйчики, отца не видят. А он рядом, в темени. Всем попало, и Катерине тоже, за то, что платье это носить разрешает, за то, что шляется дочь допоздна, и за "хи-хи" и за поцелуйчики. Юлька выла белугой, Катерина обижалась за дочь. Чуть ли не в шалавы девчонку записал, а чего случилось-то? Да ничего... Подумаешь, парень провожал, в щеку чмокнул. Ей ведь уж пятнадцать. Вспомнил бы себя! Он – после армии, а ей пятнадцать. Тоже три года ходили вместе, никак не могли дождаться восемнадцати. А в восемнадцать уж и Юльку родила, расписались скоренько. Привел он её в дом к матери своей. Так вместе и жили. Вот и сейчас Лешка, конечно, тут из-за Юльки. Ох-ох, может и прав муж. Как бы не поспешили они со своей любовью. Школу хоть бы закончили! Акселераты! – Тёть Кать, Вас в правление вызывают, – он вытащил из кармана сигареты, опомнился и спрятал скоренько назад. – Это ещё зачем? – Не знаю. Пал Саныч велел срочно явиться, даже сказал – пусть дела все бросает. Я думал, Юльке передам, – проговорился. – Это чего я ему понадобилась вдруг? И так дел невпроворот. А ты вот что, не прохлаждайся. Накачай воды в бочку и печку затопи. – Зачем печку-то? Тепло же. – Не спорь, делай, чего говорят. А Юлька придет, телят в загон как выведете, вместе за сеном езжайте. Наташа тут побудет. Я говорила Гаврилову, он в курсе. Только дождитесь Наталью-то. Лешка просветлел лицом – рядом с Юлькой он готов был горы свернуть. Катя шла к дому и все думала о дочке, о Лешке, о том, что спешат они уж больно, поучиться б ещё. А ещё думала о том, зачем её Пал Саныч вызывает. Не было печали... Одна тёлочка вчера уж больно плохо паслась, стояла неподвижно и, вытянув шею, смотрела на нее. Глаза такие болезненные, черные. Она мычала, просилась обратно домой. А сегодня как гулять будет? Надо б ветеринару показать. И чего ей делать в правлении? Может совещание в районе? Так ведь не время сейчас, телят - новая группа. Глаз да глаз. Она заскочила домой. Дом их с дороги открывался всегда внезапно. Огороженный невидимым проволочным забором, он стоял немного с краю, чуть ближе к реке, чем ряд остальных домов. Поэтому и двор его был шире, просторней, а река Толока ближе. Казалось, окна его смотрят на всех с особым добрым прищуром, с каким старушки глядят на внучат, узнавая в них что-то своё. Двор и огород у них всегда ухожены. Теперь уж три хозяйки, считай: сама Катерина, свекровь и Юлька. Сынишку, четвероклассника Федьку в расчет можно было ещё не брать, хотя и он уже мог почистить коровник, помочь отцу по двору. Жулька, дворовый пёс, завилял хвостом, заплясал у ее ног. – Ууу, радость моя, кормили ли тебя? Цветастая юбка работящей ее свекрови уже торчала на огороде, а дома Юлька пекла блины. – Чего ты, мам? – Да в правление вызывают. Жульку кормили? – Да, давала. Зачем это в правление? – Юля стояла спиной, переворачивала блин. Катерина сняла кофту, натягивала поверх платья выходной пиджак, стряхивала голубую шелковую косынку. – Не знаю. Лешка твой сказал. Прискакал уж. Юль, там телочка жёлтая, двадцать третья, присмотри, как гулять будет. Не понравилась она мне вчера – мучилась, а не паслась. И за сеном с Лешкой поезжайте, он в курсе. – Ладно, мам. Поди блинчик съешь. Федька скоро тоже проснется, ходил уж. – Да пусть дрыхнет, чего ему. Пока он спит, забот о нем меньше, а так... Ныряют ведь, вся я извергалась, – Катерина присела за стол, обмакнула блин в домашнюю сметану, быстро засунула в рот, – Вкуушшные, – с набитым в рот горячим блином, прошелестела, – Майку-то выгнали? – Даа, конечно. Бабушка выгнала... – Юль, вы там с Лешкой-то не надурите чего... Пока отца-то нет. – Ну, ма-ам! Ну, сколько можно. Сказала же, ничего такого..., – Юлька не любила эти разговоры, стеснялась, закрывалась. – Да я так. Смотрю – на крыльях парень летает, вот и... Ладно, – Катерина встала, подошла к крану, умылась и, повязав косынку, направилась в правление, – Пойду. Чего Пал Санычу надо? Узнаю... Но перед этим заглянула в огород к свекрови, обсудили хилые в этом году всходы морковки и распланировали подкормку клубники. – Мам, чай устала? Спина-то как? – Да ничёго седня. Вчера вот шибко стрельнуло, так ведь я сразу ее спиртом-то натерла. Со свекровью Катерине повезло. Робея, пришла она первый раз в этот дом, когда шёл ей шестнадцатый год. А потом уж и без Николая бегала к будущей свекрови – помогала. Николай был суровый, неразговорчивый, с матерью не откровенничал, а щебетунья Катя сразу свекрови понравилась, хоть и казалось, что уж слишком простоватая, открытая и по молодости глуповатая девчонка. Но об этих думах свекрови Катя даже не догадалась. Понимала только, что свекровь у нее немного другая, не похожая на ее мать. Она, несмотря на все свое спокойствие, останется хозяйкой в доме до тех пор, пока будут у неё силы. И даже суровый её муж, Николай, прислушивается к мнению матери. А было матери уже семьдесят пять лет, Николай был третьим, поздним ребенком. К правлению пошла пешком, хоть село их было и большое, идти было далековато, на другой его конец. Шла, здороваясь на все стороны, замечала перемены во дворах. Вон, Самарины забор новый поставили, красивый какой, в бирюзу. Ивановы мотоцикл поменяли, новый стоит, люлька современная. А у правления – газик. В раскрытой дверце его – незнакомый шофер. Она поднялась по широким цементным ступеням, потянула дверь с тугой пружиной и тут дверь подалась – навстречу ей выходил мужчина в черном костюме и галстуке. Поздоровались. "Райкомовский" – подумала Катерина. Лучи солнца освежили серые стены правления, Катерина постучала в председательскую дверь. – А, Левина, заходи. Пал Саныч сидел за столом в светлой рубахе, озабоченный и строгий. Потная лысина его поблескивала. – Садись, Катя! – он подошёл к окну и задвинул штору, прикрывая кабинет от солнечных лучей, – Опять жара. Спалит все, к чертям, – и, обернувшись к Катерине, – Как вы там, телята как? – Да, хорошо все пока, Пал Саныч. Только врача по полдня порой ждем. Как бы ускорить его чуток, а? И цистерну бы нам под воду, говорила же я. А ещё лампы инфракрасные вы обещали. Когда будут? – Ну, затараторила, затараторила... Погодь ты с цистерной. Тут вот какое дело, Екатерина, – он выдержал паузу, – Есть решение послать тебя в санаторий на двадцать четыре дня, как передовика, как лучшую телятницу. Все бесплатно. Райком путевку выделил. Курорт, море, – мечтательно произнес он, – А дорогу колхоз оплатит. Вот, держи, – и он через стол протянул ей голубую бумагу с пальмой на первом листе. Катерина машинально взяла, ничего толком ещё не понимая. – А билеты на поезд вечером у Завьяловой возьмёшь. Она там у себя на станции купит, деньги ей Валентина уже выдала. Отдохнёшь, наберёшься сил там. В субботу отьезд, три дня тебе на сборы. Ступай. Катерина встала дошла до двери, разглядывая путевку, а у двери остановилась, обернулась. – Вы чего? Зачем вы меня отсылаете? У меня ж группа новая. Не могу я. – Можешь, можешь. Наталья за тебя останется и девчонки там есть у вас, справятся и без тебя. А попросят – дадим ещё помощников. И не спорь, Екатерина, не порть мне нервную систему. Ступай, собирайся... – Да не могу я! – она чуть ли не топнула ногой, – На месяц почти! С ума сошли. А дети? У меня ж дети! А хозяйство? Корова у меня... – Я Николая твоего в дальние поля в этот месяц не пошлю. Нечего там делать будет ему. Свекровь присмотрит за детьми... Чего ты мне, Катерина, нервы делаешь! Райком сказал – обеспечить, вот я и обеспечиваю отдых передовиков. Ты когда последний раз в отпуске была? Ага, не помнишь? Вот и отдохнёшь. Деньги Валентина тебе уже приготовила за отпуск и за прошлый месяц, там приличная сумма, хватит тебе. Да и зачем там деньги, кормят, поят... раскинь крылья на песочке, да и лежи себе. Не понимаешь ты своего счастья, Катерина! Ведёшь себя, как элемент несознательный. – Да какое счастье? Я изведусь там вся! Ну, давайте Люсю Герасимову отправим, она же тоже передовик. – Не может Люся, на операцию ложится? – На какую? – На такую! Не морочь мне голову! – Тогда этого ... Кузьменко. Он мужчина, ему можно, у него и дети выросли уж. – Нельзя Кузьменко, он по возрасту уж скоро пенсионер...и вообще, Левина, иди отсюда. Хватит уже начальству перечить! Сказано – отдыхать едешь, значит – едешь! Все оформлено уже на тебя. Уже в райком документы уехали. Машину до вокзала в город дам. Иди уже... И–ди! – он грубо и резко махнул рукой, и уже сквозь дверь Катерина услышала, – К Валентине загляни за деньгами. Бумажку хотелось закинуть за забор. Катерина шла и злилась именно на эту бумажку. Какой отдых, когда самая работа? Да и дом на кого она оставит? Как муж посмотрит на это? Тоже – вопрос. Катерине стало жарко от этой нервозности, душно. Она сняла пиджак и платок. Коса её слегка растрёпанная, с выбившимися пушистыми локанами, била по спине. Утром она волосы не убирала, занималась этим уж после утреннего кормления. А ведь это – мысль. Сказать, что муж не отпустил, да и все. Хотите семью развалить? А? Она уже в лицах представляла, как будет отпихиваться от этой поездки. Никуда она не поедет. Глупости все это. И не устала она, от чего отдыхать-то? От детей? От мужа? От жизни самой отдыхать, получается... Только Колю надо подговорить, чтоб встал за неё горой. Мол, не отпускаю жену и все. С этими мыслями Катерина как-то успокоилась. Вот вечером Коля приедет, поговорят, да и побежит прямо домой к Санычу, скажет, что не поедет ни на какие моря. Дома была одна свекровь, и та спала. Она всегда вставала рано, сразу шла к корове и на огород, а потом отдыхала. Блинчики уже были начинены творогом, прикрыты на столе большим блюдом. Жульки во дворе не было, значит вместе с Федькой уже на реке. Нет, надо сыну с утра задания давать, а то совсем разленился. Катерина сняла пиджак, проверила разобрались ли с молоком. Решила выпить чаю, да идти на работу через реку. Крюк, конечно. Но надо было проведать ребятню, постращать. Дети нашли себе развлечение – они ныряли с веток деревьев, с мостков. И запретить – не запретишь, лето же, жара, и страшно за них. Проснулась свекровь, вышла на кухню. Она отодвинула мешающую ей миску, села за стол боком, привалилась к стене, чинно сложила на коленях свои сухие руки. – Ты подумай, опять прихватило. Кажин день прихватыват. Не разогнусь, думала. И спирт не помог. Еле встала сейчас. – Ну, говорила ж я, не ходи на огород, а ты ... Я б сама. – Так я все сделала, всю морковку прошла. Уж во дворе стукнуло-то. – Мам, говоришь тебе говоришь... Свекровь заметила, наконец, что невестка расстроена чем-то иным. – И чего там, в правлении? Чего звали-то? – Даа, – Катерина махнула рукой, – Ерунда какая-то. На курорт меня отправить хотят. Удумали! А я не поеду. – На курорт? – Да! На море на целый месяц. В Сочи. – А денег-то где взять? – Так оплатят все, путевка в санаторий от райкома, а поезд – от колхоза. И отпускные давали, только я не взяла. Не поеду я. – Ооплатят? – свекровь задумалась, – И кормить там будут чё ли? – И кормить, и поить, и лечить даже. Вон, – Катерина взяла с комода путевку, – Тут все написано, – громко хлопнула путёвкой по клеенке стола. Свекровь взяла путевку в руки. – Нут- ка, там у меня очки-то дай, а то я пока встану... Катерина протянула ей очки. Свекровь натянула их на нос и долго читала, рассматривала путевку со всех сторон. А потом подняла на неё глаза и неожиданно выдала: – Поезжай. – Чего-о? – Катерина уже надела рабочие калоши. Услышать такое от свекрови она не ожидала. – Поезжай, говорю. Съездий, отдохни, подлечить. Вон тут какие процедуры написаны. И кости лечут. – Мам, ты чего? Никуда я не поеду! Как вы-то тут без меня? Вон, спина твоя... Телята мои как? Я придумала уж, – она повязала белую косынку, – С Николаем договорюсь, он скажет, что не отпускает одну, что боится за меня. Пусть ищут кого другого. Нашли тоже ... дурочку. Свекровь молчала, разглядывала путевку. Катерина побежала на реку. Оттуда тянуло прохладой, шуршали стрекозы, доносились голоса ребятни. Она приструнила, поругала мальчишек. Поручила Ивану, парню старшему за ними приглядывать. Жулька тоже купался, увидел ее, обрадовался, выбежал и обрызгал. А потом послушно лег, уткнул нос у свои лохматые лапы и, вздохнув, затих. Шла от реки, встретила Любу с малышом, мать одного из пацанов, та тоже обещала за мальчишками присмотреть. Платье Катерины было влажное и она подумала – как хорошо бы было поплавать так, как в детстве, но она уж и забыла, когда купалась. И купальник уж не помнит где, да и мал, скорее всего. Скорей бы уж Коля вернулся. Он с детьми построже. Настроение было хорошее, летнее, вот только мысли об этой путевке вмиг расстраивали. Ну, да ладно. Справится как-нибудь – откажется. День проскочил в работе. Вернулась, когда мать уж накормила Николая, а вместе с ним и детей. Николай был усталым, молчаливым, а Катерина, как всегда, щебетала. По мужу соскучилась. А когда начала рассказывать ему о путевке, о председателе, поняла – знает. Он молчаливо пил чай с вареньем, и не понять было, поддерживает он ее идею– не отпускать или нет. – Коль, ладно? Скажешь, что не отпускаешь, да и все. – Не получится, – ответил муж. – Чего это? – Приезжал ко мне уполномоченный. Говорили. – И чего? – Пообещал я, что препятствовать не буду. А то, говорит, эксплуатация женщины в семье получается. – Какая...какая эксплуатация, – Катя аж задохнулась от досады, – Коль, чего ты? – Я думал. Думал и решил, что справимся мы без тебя. Юлька меньше шляться будет, Федька на огороде бабке поможет, хватит ему бездельничать. Да и на ферме без тебя обойдутся. Поезжай. – Не поеду я! – Катерина разревелась, – Не поедууу... А вечером, когда лег уж муж, свекровь, замешивая тесто на утро, её успокаивала: – Съездий, Кать. Посмотри на людей, на мир. А то вот так всю жизть таскаешь себя таскаешь...и в девках и в бабках все одно. Я б сейчас, знаешь, годков бы вернуть, на край света б поехала. Да уж поздно. Все изжито, все перешло в других, перегорело и ничего не манит. А ты съездий... – Да куда? Боюсь я... – Молодая, справишься. Плохих людей сторонись, да себя блюди. А люди, они ж везде – люди. И добрые есть, и злые. Не была я далеко-то, но мне кажется именно так и есть. Свекровь роняла слова не спеша, плавно, и руки её замешивали тесто. И было в её руках нечто успокаивающее. Не была далеко и Катерина, но начала собираться. – Мам, ты куда поедешь? – Федор с матерью никогда еще не расставался. – На море, сынок? – А мы как же? – Ох..., – Катерина и сама не знала – как? – Дайте, мама отдохнёт, – ответила свекровь, – А мы и сами управимся. Пробежали три дня, отмеченные совсем не сборами на курорт, а тем, чтоб близким в её отсутствие облегчить жизнь. Она затеяла уборку в телятнике, расписала все задачи телятницам наперед, измучила Пал Саныча, и тот все же доставил ей цистерну. А дома готовила полуфабрикаты, убиралась, торчала до темноты на огороде, убирала сарай. А потом вздыхала, что так и не успела покрасить забор. Колю не просила, ему и так нелегко придется тут без нее. Ох! В последний день достал Коля с чердака пыльный коричневый чемодан с железными углами, и со слезами на глазах Катерина начала собираться. Как они без неё? *** Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

- Анастасия! - позвал он, не снимая пальто. Из кухни донеслись голоса. Детский смех, потом что-то упало, зазвенело, и снова смех. Он прошёл по коридору, остановился в дверях. Митя, семь лет, стоял на табуретке и держал в руках деревянную ложку, с которой на пол капало тесто. Соня, пяти лет, сидела на столешнице, что было строго запрещено, и самозабвенно облизывала палец. За плитой стояла Анастасия. Каштановые волосы собраны в узел, поверх платья белый фартук в мелкую клетку, щека чуть перемазана мукой. - Папа! - Соня первая его заметила и потянулась ручками вперёд, но тут же вспомнила, что сидит там, где сидеть не положено, и виновато сжалась. Анастасия обернулась. Улыбка у неё была тёплая, искренняя, но глаза чуть испуганные. - Андрей Николаевич, добрый вечер. Я не ожидала вас так рано. - Очевидно, - сказал он, глядя на Соню. - Соня, немедленно слезь со стола. Сколько раз я говорил. Девочка соскользнула вниз без звука. Андрей Николаевич прошёл к столу, посмотрел на тесто, на муку, рассыпанную по столешнице, на яичные скорлупки на краю раковины. - Что всё это такое? - Мы печём пироги, - сказал Митя с табуретки, без тени виноватости. - С яблоками. Настя говорит, что надо обязательно добавлять корицу, иначе получается невкусно. - Настя. - Андрей Николаевич посмотрел на няню. - Вы предпочитаете, чтобы дети называли вас по имени? - Они сами так захотели, - ответила она спокойно. - Но если вы против, я скажу им. - Мне не нравится панибратство. - Хорошо. - И Соня не должна сидеть на столе. - Вы правы. Это было с моей стороны недосмотром. Она не оправдывалась, не опускала голову, не делала виноватого лица. Просто смотрела на него прямо, без вызова и без заискивания. Именно это его и раздражало, хотя он не сумел бы объяснить почему. Женщины в этом доме раньше умели смотреть прямо. Одна женщина. - Когда ужин? - спросил он. - Пироги будут готовы через сорок минут. Суп я сделала в обед, он в холодильнике, разогрею сейчас. - Хорошо. Он вышел из кухни, не сняв пальто, прошёл в кабинет, закрыл дверь. Сел в кресло и долго сидел, глядя на стену, где висела репродукция, которую когда-то выбирала Лена. Синие горы, белое небо. Лена говорила, что горы - это спокойствие. Спокойствия у него не было уже два года. Анастасия Рощина появилась в их доме три месяца назад. До неё было ещё три няни: одна слишком много говорила, другая всё время смотрела в телефон, третья однажды купила Соне конфеты, на которые у девочки была аллергия. Его помощница по хозяйственным вопросам, Валентина Петровна, которая нашла Анастасию через агентство, сказала: «Андрей Николаевич, эта девочка хорошая, вы уж постарайтесь не спугнуть». Он тогда ничего не ответил, только поднял бровь. Ей было двадцать четыре. Педагогическое образование, курсы детской психологии, полгода работала в детском саду. В анкете написала, что умеет готовить, любит детей, неконфликтная. Стандартный набор слов, которые ничего не значат. Он принял её на испытательный срок в три месяца и честно предупредил: он человек непростой, дом у него с правилами, дети не должны распускаться. - Я понимаю, - сказала она тогда, на собеседовании. - Не уверен, что понимаете, - ответил он. Она не стала переубеждать. За три месяца она не уволилась. Дети к ней привязались, это было очевидно и немного беспокоило его, потому что привязанность к людям, которые уйдут, ничего хорошего не приносит. Он знал это лучше, чем кто-либо. Он сам привязался однажды. К женщине с синими горами на репродукции. К женщине, которая умела смотреть прямо и не опускала голову ни перед кем. И она ушла, не спросив его разрешения. Инфаркт. В тридцать семь лет. Прямо на работе, в клинике, где она была врачом-терапевтом. Сказали, что не мучилась. Как будто от этого легче. Андрей Николаевич встал, снял наконец пальто, повесил на спинку кресла. Открыл ноутбук. На экране был недоделанный проект, загородный дом для клиента, который хотел панорамные окна во всю стену. «Чтобы было много света», сказал клиент. Андрей Николаевич проектировал окна и думал о том, что свет никакой архитектурой не вернёшь, если внутри темно. Потом в дверь постучали. - Папа, ужинать! Это Митя. Голос у него точь-в-точь как у Лены, та же интонация с подъёмом на конце, то же нетерпение. - Иду, - сказал он. За ужином Митя рассказывал про школу, про то, что они с другом Артёмом придумали новую игру, в которой надо строить крепости из пеналов. Соня ела пирог и смотрела в тарелку, иногда поглядывая на отца исподлобья. Анастасия сидела чуть в стороне, ела тихо, в разговор не встревала, если её не спрашивали. - Настя рассказала нам сегодня про архитекторов, - вдруг сказал Митя. - Что они придумывают дома. Что это как будто рисовать, только потом это можно потрогать. Андрей Николаевич посмотрел на Анастасию. - Правда? - Митя спросил про вашу работу, - сказала она без смущения. - Я объяснила как могла. - И как вы объяснили? - Сказала, что архитектор берёт пустое место и придумывает для него форму. Как скульптор, только наоборот: скульптор убирает лишнее, а архитектор добавляет нужное. Он помолчал. Это было неплохо сказано. Неожиданно неплохо для человека с педагогическим образованием. - Митя, ешь, - сказал он вместо того, чтобы это вслух признать. Мальчик ел. За окном начинался дождь, мягкий апрельский дождь, который барабанил по подоконнику без злости. Потом дети пошли спать. Андрей Николаевич слышал, как Анастасия читала им книжку, голос её был низкий и спокойный. Он не слышал слов, только ритм. Потом голос затих. Она вышла в коридор, он слышал её шаги, лёгкие, почти бесшумные, и потом тихо закрылась дверь её комнаты. Он сидел в кабинете и работал. За окном дождь. В доме тишина, но другая тишина, чем та, которая была здесь раньше. Раньше тишина была ватной, плотной, как будто дом выдохнул и перестал дышать. Теперь она была живая. Пахла ванилью и корицей. Он закрыл ноутбук и долго смотрел на синие горы. Потом открыл нижний ящик стола и достал папку. В папке лежало то, о чём он никому не говорил. Пять лет назад, ещё при Лене, он установил в доме систему видеонаблюдения. Тогда это казалось разумным: дорогой дом, ценные вещи, дети маленькие. Лена посмеялась, сказала «Андрюша, ты параноик», но не возражала. Система давно не работала, он о ней почти забыл. Почти. Но три месяца назад, когда в доме появилась новая няня, он снова её включил. Не сказал ни Валентине Петровне, ни самой Анастасии. Просто включил, на всякий случай. Потому что люди, которые приходят в твой дом с улыбкой и добрыми глазами, не всегда такие, какими кажутся. Он это знал. Он работал с людьми двадцать лет и знал. Но он ни разу не смотрел записи. Просто знал, что они есть. Сегодня почему-то захотел посмотреть. Он вставил флеш-карту, запустил программу. Записи шли по датам. Четыре камеры: гостиная, кухня, прихожая, библиотека. Библиотека, где висел портрет Лены. Он выбрал кухню, первую неделю. Анастасия мыла посуду. Одна, без детей. Мыла и что-то тихонько напевала. Он убавил звук и просто смотрел. Никакого телефона. Никаких разговоров по видеосвязи. Она просто мыла посуду и напевала. Он перемотал. Анастасия читала Соне. Девочка сидела у неё на коленях, голова запрокинута на плечо, глаза полузакрыты. Анастасия читала, изредка поправляла одеяло. Ничего особенного. Обычная картина. Но что-то в этом было такое, отчего у него перехватило дыхание на секунду. Соня давно не садилась к нему на колени. Он не предлагал. Он вообще не очень умел предлагать такие вещи. Лена умела. Она просто садилась на диван и говорила «ну иди, иди сюда», и Митя бежал сразу, и Соня, которая тогда была совсем маленькой, ползла с той скоростью, на какую была способна. Он убрал запись и выбрал другую дату. Гостиная. Митя делал уроки. Анастасия сидела рядом, не над душой, а чуть в стороне, листала какую-то книгу. Митя что-то спросил, она ответила, показала пальцем в его тетрадь. Он стёр что-то и написал заново. Она кивнула. Ничего. Никакого компромата. Только тихая обычная жизнь, которую она вела в его доме с его детьми. Он хотел уже закрыть программу, но что-то его остановило. Он открыл запись библиотеки. Выбрал последнюю дату. Позавчера. Глубокая ночь, почти два часа. Первые несколько минут библиотека пустая. Лунный свет лежит на паркете полосами. Портрет Лены на стене, большой, в тёмной раме, написанный маслом по фотографии. Лена в синем платье, волосы распущены, смотрит чуть в сторону от художника, будто думает о чём-то своём. Потом дверь открылась. Анастасия вошла в библиотеку. В пижаме, в тёплых носках, волосы распущены. В руках кружка. Она прошла к окну, постояла, глядя в темноту. Потом обернулась. Посмотрела на портрет. Андрей Николаевич прибавил звук. Долгая пауза. Потом она заговорила. Тихо, почти шёпотом. - Добрый вечер, Елена Сергеевна. Простите, что в такое время. Она подошла ближе к портрету. Встала напротив. - Я опять не сплю. Второй раз на этой неделе. Это глупо, я знаю. Но тут так тихо ночью, и я не знаю, с кем ещё поговорить. Пауза. Она сделала глоток из кружки. - Он сегодня опять был такой... Он не злой, я понимаю. Он просто не знает, как по-другому. Когда он смотрит на детей, я иногда вижу, что он их любит. По-настоящему. Но он не умеет это показать, и они это чувствуют. Особенно Соня. Она всегда ждёт. Смотрит на него и ждёт, что он подойдёт. А он не подходит. Она замолчала. Поправила волосы за ухо. - Я понимаю, что это не моё дело. Я здесь работаю. Я просто нянька. Для него я... - Она усмехнулась, невесело. - Для него я обслуживающий персонал. Который, наверное, ещё и ворует или что-то замышляет. Я вижу, как он смотрит иногда. Как он проверяет. Ждёт, что я где-то ошибусь. Долгая пауза. - Мне маме нужно перезвонить. Она опять плохо себя чувствует. Доктор говорит, что без операции... - Она не договорила. Просто покачала головой. - Я уже четыре месяца откладываю. Ещё немного. Ещё пару месяцев. Андрей Николаевич сидел неподвижно. - Елена Сергеевна, - снова заговорила Анастасия, и голос у неё стал тише, почти неслышный. - Вы его очень любили, это видно. Даже по тому, как он теперь. Люди так не закрываются просто так. Только если внутри очень много было, а потом вдруг не стало. Я понимаю это, потому что... Она остановилась. Снова посмотрела на портрет. - Я глупость сделала, - сказала она наконец. - Я влюбилась. В него. Я понимаю, что это нелепо. Он меня почти не замечает, а когда замечает, то только чтобы сделать замечание. Но я каждое утро просыпаюсь и иду на кухню, и знаю, что в половину восьмого он выйдет, и я слышу его шаги, и у меня вот тут... - Она прижала ладонь к груди. - Вот тут что-то происходит, и я не могу с этим справиться. Хожу уже три месяца и не могу. Она отвернулась от портрета, посмотрела в окно. - Я никому не скажу. Уйду, когда соберу нужную сумму. Сделают операцию маме, и я уйду. Найду другую работу. Подальше отсюда. И всё пройдёт. Тишина. Лунный свет на паркете. - Спокойной ночи, Елена Сергеевна. Она вышла. Дверь закрылась мягко, почти без звука. Андрей Николаевич смотрел на замершее изображение пустой библиотеки. На портрет жены в тёмной раме. Он не мог понять, что именно сейчас чувствует. Это не было торжеством, не было облегчением, не было ничем из того, что он ожидал найти в этих записях. Это было что-то похожее на боль, только очень тихую и очень глубокую. Он закрыл программу. Но не лёг спать. Сидел и думал о том, что она сказала: «Для него я обслуживающий персонал». Он не возразил. Не вслух и не внутри. Потому что это было правдой. Именно так он с ней и обращался. Не грубо, нет. Просто как с прислугой. С функцией. «Когда ужин?» «Соня не должна сидеть на столе.» «Мне не нравится панибратство.» Он вспомнил вдруг один эпизод, недельной давности. Он тогда пришёл домой и услышал звон разбитого стекла из гостиной. Вошёл и увидел на полу осколки вазы. Вазы из венецианского стекла, которую привёз из командировки пять лет назад. Анастасия стояла рядом с осколками и смотрела на него. Лицо спокойное. Митя стоял в дверях. - Это я, - сказала Анастасия. - Задела локтем, убираю. Он тогда ничего не сказал, только смотрел на осколки. Потом сказал: «Вычту из зарплаты». Она кивнула. Он ушёл. Теперь он открыл запись гостиной. Нашёл нужный день. И посмотрел то, что было за десять минут до его прихода. Митя стоял у полки с книгами и тянулся к чему-то. Задел вазу. Она полетела, ударилась о край полки и разбилась. Мальчик застыл, посмотрел на осколки, потом на дверь, потом снова на осколки. Лицо у него было белое. Анастасия вбежала через несколько секунд, остановилась, оценила ситуацию. Присела рядом с Митей, что-то сказала ему тихо. Он кивнул. Она встала и стала собирать осколки. А через три минуты в прихожей хлопнула входная дверь. Он остановил запись. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

– Недавно поженились, что ли? – спросила тогда медсестра. – Да нет, пять лет уже. – Ребёнок, что ли, первый? – Второй… – Ну, я не знаю тогда… Вторая беременность с самого начала протекала не так легко, как первая. Володя оплачивал лучших врачей, но всё равно пришлось лечь на сохранение. После месяца в больнице Лида так мечтала вернуться домой, что совсем не расстроилась, когда роды начались раньше срока. Откуда же ей было знать, что всё так выйдет? – Мужчины все эти реабилитации не вывозят, – сказала медсестра. – Послушай меня, знаю, что говорю. Конечно, Лида её не слушала. Лида верила, что их младшая дочка будет настоящим бойцом, они справятся – все вместе. И Володя так говорил. – Ну что за глупости, заяц. Неужели ты думаешь, что я вас брошу только потому, что у нашей девочки проблемы со здоровьем? Он и потом к этому так относился – как к небольшим проблемам со здоровьем. Всех это восхищало. Правда, младшей Евой он не занимался, этим Лида заведовала. Зато возил старшую Анечку везде, где было нужно: на соревнования и дни рождения, потом и в школу, на танцы и робототехнику. Всё вроде у них было хорошо, пока Володя не решил переехать в дом. – Девчонкам воздух свежий нужен, да и бегать чтобы было где, – сказал он так, будто младшая Ева могла бегать. – Кошечку опять же заведём, собачку – ты же хотела? Лида, конечно, хотела. Но она боялась, что будет сложно справляться с большим домом – это же сколько уборки? Ещё и ездить далеко, а машина у них одна. – Я тебе подарю машину, – пообещал Володя. – И помощницу по дому найду, хочешь? – А с квартирой что будем делать? – Сдадим. А деньги пусть тебе на счёт копятся, твоя же квартира. Квартира Лиде досталась от бабушки, ещё до брака. Володя сдержал слово: серебристая машина с огромным бантом ждала Лиду у крыльца, а через неделю появилась Надя – невысокая круглолицая девушка, которая улыбалась Еве так тепло, будто знала её всю жизнь. – Вы занимайтесь своими делами, Лидия Андреевна, а я тут порядок наведу, – сказала Надя. Лида сначала чувствовала неловкость. Она привыкла всё тащить на себе: больницы, реабилитации, бесконечные занятия с Евой, школу и кружки для Ани, а ещё и уборку. А теперь Надя мыла полы, гладила бельё и даже научилась готовить фирменные котлеты, которые у самой Лиды удавались не всегда. Лида освободилась. Выдохнула. И провалилась в тишину. Володя уезжал рано, когда дом ещё спал. Возвращался поздно, когда Ева уже видела десятые сны, а Аня делала уроки в своей комнате. Лида слышала шум его машины, звон ключей в прихожей, его осторожные шаги – он старался не шуметь, жалел её, думал, что она устала за день с девочками. Он заглядывал в спальню, целовал в лоб, шептал: «Спи, заяц, всё хорошо». И уходил к себе, в кабинет, смотреть отчёты или просто сидеть в телефоне, потому что внизу, в гостиной, его уже никто не ждал. Лида сначала пыталась ждать. Она ставила чайник, резала бутерброды, садилась с книгой на тот самый диван, о котором они мечтали, выбирая его вместе в мебельном салоне. Но книга выпадала из рук, глаза слипались, а Володя приходил и тихонько выключал свет, думая, что она уснула случайно. Она не случайно. Она ждала его. Но он этого уже не замечал. Теперь Лида могла ещё больше внимания уделять Еве. Каждый день они занимались по часам: упражнения, массаж, логопед, бассейн два раза в неделю. Она возила дочку на своей новой машине, старательно вписываясь в повороты, и думала о том, что Володя ни разу не спросил, как прошло занятие. Он спрашивал: «Как девчонки?» – и она отвечала: «Нормально». И этого было достаточно. Слово «нормально» стало их одеялом, которым они укрывались, чтобы не говорить о том, что Ева сегодня трижды упала, пытаясь встать, или что Аня впервые сказала: «Мам, а почему папа с нами не живёт?» Он жил с ними. Просто в другом конце дома. Как-то вечером Лида вышла на кухню за водой и застала Володю. Он стоял у окна, смотрел на тёмный сад и пил виски. Не обернулся. – Устал? – спросила она, кутаясь в халат. – Да так, – ответил он, не поворачивая головы. – День тяжёлый. Она хотела подойти, обнять, прижаться к широкой спине, как раньше. Но что-то её остановило. Какая-то невидимая стена, которую она сама же и построила из усталости, невысказанных обид и ежедневного «нормально». А может, это он построил. Она постояла минуту и ушла обратно в спальню, к спящей Еве, к тишине. Надя всё видела. Она была неглупой девушкой. Однажды, перебирая бельё в комнате, она осторожно спросила: – Лидия Андреевна, а может, вам съездить куда-нибудь вдвоём с мужем? Я с девочками посижу. Правда, не бойтесь, я справлюсь с Евой. Лида посмотрела на неё пустыми глазами. – Куда ехать, Надя? И зачем? Он всё равно будет в телефоне, а я буду думать, как там Ева без меня. Надя вздохнула и ничего не сказала. Она просто погладила Евино платье и положила его в стопку. Осень в посёлке была красивой до невозможности. Лида любила выходить на крыльцо с чашкой кофе, кутаться в мягкий кардиган и смотреть, как клёны за забором роняют резные листья на газон. Соседский дом стоял через два участка, и Лида давно заметила оттуда высокую женщину с короткой стрижкой, которая энергично вышагивала по утрам с собакой. Познакомились они у калитки: пёс, лохматый золотистый ретривер, подбежал к Еве и деликатно положил голову ей на колени. Ева взвизгнула от восторга. – Простите! Он у меня дурак, но совершенно безобидный, – женщина подбежала, запыхавшись, и замерла, глядя на Еву. – Ой, какая прелесть. Здравствуй, красавица. Так, в их жизнь вошла Вика. Вика оказалась архитектором, работала из дома, воспитывала сына Лёву, ровесника Ани, и мужа, как она выражалась, «тоже воспитывала, но без особого успеха». Они переехали в посёлок год назад, и Вика честно призналась, что немного задыхается здесь от однообразия. – Ты даже не представляешь, как я рада, что вы появились! – говорила она Лиде уже через неделю знакомства, сидя на их кухне с бокалом вина. – Нормальная семья, дети одного возраста, муж при деле. А то тут знаешь какие типажи? Либо «яжемать» с укладкой и губами, которая только и делает, что фоткает свои завтраки, либо бизнес-леди, которая приезжает на выходные и сходит с ума от скуки. Лида смущённо улыбалась. Ей нравилась Вика – простая, громкая, без церемоний. Она не делала скидку на Еву, не смотрела с жалостью, а просто разговаривала с ней, как с обычной девочкой. И Ева тянулась к ней. Дружба закрутилась быстро. В выходные жарили шашлыки то у них, то у Вики, Лёва и Аня пропадали друг у друга в гостях, и даже Ева расцветала, когда в доме становилось шумно и многолюдно. Володя, который обычно сторонился новых знакомств, с Викой быстро нашёл общий язык. Она умела слушать, умела смеяться его шуткам и, кажется, разбиралась в бизнесе достаточно, чтобы поддерживать разговор. – Лидия Андреевна, – сказала как-то Надя. – Вы извините, что я вмешиваюсь, не в своё дело, конечно… – Говори, Надь, – Лида устало помешивала сахар в остывшем чае. – Соседка эта… Виктория… Слишком часто она у вас стала появляться. – Надя запнулась, подбирая слова. – Я замечала, как она на него смотрит, когда вы не видите.... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️