Ирина Харчевникова

В тот вечер в клубе крутили патефон. Пластинка была старая, заезженная — «Рио-Рита» шипела и потрескивала, как сало на сковородке, — но деревенской молодёжи хватало и этого. Парни жались к стенам, делая вид, что им всё равно. Девушки хихикали стайкой в углу, толкали друг друга локтями и кидали короткие быстрые взгляды — туда, где стоял он. А он ни на кого не смотрел. Стоял у двери, прислонившись плечом к бревенчатой стене, и вертел в руках пустую гильзу — привычка такая, фронтовая. Хотя какой там фронт — ему было девятнадцать, и на войну он опоздал. Но отец воевал, и гильза была отцовская — тусклая, тёплая от руки, с выцарапанными инициалами. Он крутил её в пальцах и смотрел не на девчат, а в пол. Или в потолок. Или вообще в никуда. Василий Ветошкин. Вася. Местный, из дальней заимки — туда, где лес подступает к самому огороду, а по утрам туман лежит такой густой, что соседнего дома не видать. Тракторист. Говорили про него: «Золотые руки — и мотор переберёт, и дом срубит, и гармонь раст