Анна Калинина

Геннадий Павлович сидел на кухне и смотрел в окно. За стеклом медленно падал мартовский снег — мокрый, тяжёлый, непохожий на зимний. Такой снег всегда напоминал ему о переходном времени. О том, что одно заканчивается, а другое ещё не началось. Три года прошло после того, как его Люды не стало. Три года он жил один в этой двушке на Ярославском шоссе, где каждая вещь хранила её след. Фикус на подоконнике, который она поливала. Старая солонка в виде петуха, купленная на рынке в Суздале в девяносто третьем. Полка с книгами, расставленными по её собственной системе, которую Геннадий так и не разгадал. Поначалу дети приезжали часто — Серёжа с женой Ириной, Катя с мужем и внуками. Садились за этот же стол, пили чай, говорили о чём-то важном. Потом визиты стали реже. Жизнь затянула их — работа, дети, ипотека, свои заботы. Геннадий не обижался. Он всё понимал. Но одиночество — штука коварная. Татьяну он встретил в августе, в санатории под Тверью. Первый раз за двадцать лет он поехал один, без Л

Борис встречал отца. Поезд, еле тащившийся вдоль перрона, натужно заскрипел и, наконец, остановился. Блондинистая проводница с густо накрашенными ресницами, яркой помадой на пухлых губах откинула металлическую подножку и приветливо улыбнулась. В проеме засуетились первые пассажиры. Одним из последних появился батя. На землю плюхнулись безразмерный рюкзак, чемодан и завязанный мешок. Борис знал, что там. В рюкзаке, как правило, было килограммов пятьдесят домашней картошки. Батя сам сажал, а в мешке прятались говяжьи ноги для холодца. С копытами. Обычно из вагона отец выходил не один, а в компании новых друзей, с которыми успевал скорешиться в поезде. Знакомство начиналось сразу после посадки со слов «тронулись, давайте по паре капель под огурчики». Новые друзья обнимались, хлопали друг друга по спинам, долго и тепло прощались, и, наконец, отец поворачивался к сыну. – Здоров, – на этом проявление чувств заканчивалось, – давай, бери поклажу. Батя приезжал в гости надолго. Ему был положен