Владимир Гринишин

Витька умер глупо. Не геройски. Он работал сторожем на заброшенной лесопилке в тридцати километрах от города. Работа «не бей лежачего»: сиди в утепленном вагончике, топи буржуйку, раз в час обходи периметр. В ту ночь ударило минус тридцать восемь. А у Витьки, как назло, сердце прихватило. Врачи сказали — мгновенная остановка. Он вышел покурить на крыльцо в одной тельняшке, сел на ступеньку и... остыл. Нашли его только утром, уже «стеклянного», покрытого инеем. Я приехал на лесопилку через девять дней. Нужно было забрать Витькины вещи: старый бушлат, радиоприемник и документы. Новый сторож, дерганый мужик по имени Семён, встретил меня странно. В вагончике стояла адская, невыносимая жара. Градусов сорок, не меньше, как в бане. Буржуйка раскалилась до вишневого свечения, гудела, как турбина. Семён сидел в одних семейных трусах, мокрый от пота, волосы прилипли к лбу. Но дрова он подкидывал с маниакальным упорством. — Ты чего парную устроил? — спросил я, мгновенно взмокнув в зимней куртке.

Всю жизнь я кручу баранку. Сначала на грузовике, потом вот, последние лет пятнадцать, на стареньком ПАЗике, по маршруту «Город — деревня Залесье». Работа простая, понятная. Люди, остановки, билеты. Каждый день — одно и то же. И в этом однообразии я нашёл свой покой. Меня зовут Григорий, мне пятьдесят два, и я люблю свою работу. Вернее, любил. До той ночи. Всё началось со звонка Семёныча, нашего диспетчера. Я уже собирался домой, сдав смену, как он поймал меня у ворот автопарка. — Гриш, выручай, — сказал он, пряча глаза. — Рейс один сделать надо. Срочный. — Какой ещё рейс, Семёныч? — удивился я. — Все по расписанию отходили. — Этот… не по расписанию, — замялся он. — Новый. Ночной. Из Залесья в город. Людей забрать надо. Я смотрел на него и не понимал. Ночной рейс из Залесья? Кого там забирать? Деревня после десяти вечера вымирает, там и днём-то три с половиной человека живёт. — Заплатят хорошо, — добавил Семёныч, будто прочитав мои мысли. И назвал сумму. Такую, что я за неделю не зараба

Мы въехали в дом в конце ноября, когда по утрам озеро стояло матовым — словно подёрнутым мукой льда. Дом стоял у соснового бора, на небольшом пригорке. Ничего особенного: аккуратная вагонка, низкие потолки, русская печь в центре, окна в старых деревянных рамах. В объявлении значилось: «Дом сухой, тёплый». Сухой — да. А вот насчёт тёплого… это было преувеличение. Первую ночь мы топили печь долго и правильно: дрова подсушены у топки, тяга устойчивая, огонь ровный, синеватый — когда жар настоящий. У печи было тепло, но уже в метре — будто шагнешь из избы в подъезд. Воздух в доме оставался колким, при каждом выдохе шёл пар. Мы с Надей и сыном Егоркой спали в одежде, а утром — тот же холод. Я подумал про дымоход. Взял длинный ёрш, прочистил трубу до чистого кирпича. Тяга стала чуть легче, печь задышала ровнее, но температура воздуха не менялась. Чтобы не гадать, я поставил два термометра: — один — в метре от печи: около тридцати градусов, — второй — у окна, подальше от отопления: восемь.

В глухих уголках алтайских предгорий, где время будто остановилось, а легенды переплетаются с реальностью, в 1967 году разыгралась история, которую до сих пор шёпотом пересказывают у костров. В деревушке Верхний Катунь, затерянной среди сопок и кедровых рощ, жила Марфа Семёновна — одинокая старушка, потерявшая мужа во время войны, а сыновей — в послевоенные годы. Её избушка, сложенная из потемневших от времени брёвен, стояла на краю обрыва, откуда открывался вид на реку, извивающуюся, как серебряная змея. Марфа держала кур, огород и большую чёрную кошку по имени Мурка, которая, по слухам, умела видеть духов. Но осенью 1967 года всё изменилось. Однажды, во время особенно жестокой метели, когда ветер выл, будто разъярённый зверь, Марфа, выходя к колодцу, заметила у порога нечто странное — существо, напоминающее кота, но с серебристой шерстью, отливающей перламутром, и глазами, которые мерцали, как далёкие звёзды. Оно лежало, свернувшись, будто раненое, и при виде старушки медленно поднял

Похоронили мы соседа, дядю Колю, во вторник. Обычная деревенская смерть: жил бобылем, пил в меру, помер тихо. Нашли его у распахнутой печки с кочергой в руке. Сердце. Лицо синее, глаза стеклянные, смотрят в топку. Дом опечатали. Участковый ключи забрал, родня обещала к весне приехать. Я жил через забор. Зимой в нашем околотке только мы вдвоем и зимовали. Теперь я остался один на три километра тайги. Первые дни было тихо. А на девятый день, когда мороз ударил под тридцать, я вышел снег почистить и замер. Из трубы Колиного дома валил дым. Густой, жирный, антрацитово-черный. Он поднимался столбом в безветренное небо, и пахло от него не дровами, а жженой резиной и сладковатым мясом. — Родня? — пробормотал я. — В такой мороз? Но машины у ворот не было. Замки на калитке висели, припорошенные инеем. Следов шин нет. Зато были другие следы. Я подошел к забору и почувствовал, как волосы под шапкой зашевелились. От крыльца дома к сараю-угольнику была протоптана тропа. Снег был не просто примят.