Душевные истории

Даше было пятнадцать, когда она его встретила.

– А я мужа свово не любила. Собеседница повернула голову, заинтересовалась: – А прожили сколько? – Прожили-то... Так вот и считай, в семьдесят первом поженились. – И как это – не любила, когда столько лет вместе ... – Назло за него пошла. Нравился мне парень, а он к подружке переметнулся, вот я и решила – выскочу-ка замуж вперёд их. А тут Юрка–мямля. Он следом ходил всё, нравилась я ему, вот и... – И чего? – Ох! Чуть со свадьбы своей не убегла. Деревня гуляет, а я плачу. Кончилась, думаю, молодость. А на жениха гляну – хошь волком вой. Плюгавый, маленький, с залысинами уж, и уши торчком. Костюм на нем сидит, как на корове седло. Улыбается, счастливый, зиньки свои с меня не спускает... Тьфу ты, думаю... Сама ж виновата. – А дальше? – А что дальше. Жить начали у его родителей. Они, как он – пылинки с меня сдувают. Я, знаешь, дородная была, глаза сливовые, коса, грудь платье рвет по швам. Все ж понимали, что не пара он мне. Утром встану, а у меня и обувь вся помыта – мать Юрика заставляла. А я ещё фыркала, командовала там у них, орала даже на мать. А всё потому, что сама себя жалела. Не любила же... Ну, и не заладилось – кому ж понравится, когда сноха такая? Вот Юрик и говорит: а поехали, мол, на БАМ, подзаработаем. И от родителей отделимся, сами будем. А мне чего? Мне лишь бы куда! Ветер в голове. А тогда как раз на комсомольцев давили – БАМ, БАМ! Я б сама не смогла, а Юрка смог, пробился, включили нас в отряд, поехали мы сначала в Пермь, а уж оттуда дальше, в края амурские. И поехали врозь: тогда женщин в один вагон погрузили, а мужиков – в другой. Юрка остался без харчей, у меня сумка-то, а сквозь вагоны прохода не было тогда. А мне и дела нет, подружилась сразу, веселье у нас, всё – на стол, всё – общее. Думаю – найдет он чего-нибудь там. Все пироги, что мать его на дорогу напекла, девкам раздала. А он на станции прибежал, спрашивает еды – стыдно мне стало. Говорю, дескать, поели, нету ничего, загоревала. А он видит, что мне стыдно, так успокаивать начал. Вот и хорошо, говорит, что поели, – радостно так говорит: "Как раз у нас там полно всего, все тоже угощают. Я уж вон с полным животом" И побежал к своему вагону. А я ж понимаю – врёт. Не компанейский он, замкнутый, стеснительный. Куска хлеба у людей не возьмет, где уж – чужим угощаться. Меня просто успокаивает...Через минуту уж и забыла о нем. И туда приехали – радость – расселили нас. В гостинице барачной поселили – тридцать пять бабенок и девок в одной комнате, а мужчин – отдельно. Временно – сказали, обещали семейным комнаты дать. А мне и не больно надо. Где не подойдёт ко мне он, я все нос ворочу, делаю вид, что занята, что спешу, что некогда. Меня уж бабы даже упрекали: муж ведь, а ты... Бывало стоит под окнами, ждёт, когда выгляну. А у нас марь в сопках-то, сырость, а я и носом не веду. Решила уж я тогда – разведуся. Детей бог не дал, хошь и два года отжили, а любви – как не было, так и нет. Правда несколько раз все ж ночевала с ним в отдельном бараке – из жалости. А потом на горизонте Гриша замаячил – чернявый, большой, чуб волной. Мы хошь и много работали там, с ног валились, я ж бетонщицей была, но жили весело. И снабжение было хорошее, и пиво чешское, и апельсины, и колбаса, которой мы дома с роду не видывали. Концерты к нам приезжали, танцы устраивали в клубе на наши бараки только. Вот с Гришей мы и столкнулись там – девчонки познакомили. Сами на него уж глаз положили, а он – на меня. Влюби-илась... Страсть! Юрка подваливает, стыдит, уговаривает. Какое там – у меня голова от любви крУгом. – Развожусь я с тобой, – говорю. Нам тогда и комнату отдельную в бараке давали. Перегородки тонкие, но все ж. Так я не пошла уж... А Юрка все равно где-то рядом был. Иду с Гришей, а чувствую – Юрик следом. Но где уж о нем думать ... Любовь у нас. Женщина в черном платке слушала, не отрываясь .. – И как же он это стерпел-то? – Стерпе-ел... Любил потому что. А потом Гришка с Катькой загулял, бухгалтершей, и меня по боку. Как сказала, что беременная, так и ... Да ещё при всех грязью обливать начал. Дескать – сама я ему на шею повесилась, не оторвать, потому как муж – слабак. Юрке передали, добрые ж люди-то. А у него, видать, любовь ко мне весь ум высосала. Он драться с Гришей полез. За станцией это случилось, мы и не ведали. Мне уж сообщили, что в больницу Юру свезли. Я – туда. Ругаю по дороге его Сашке, водителю ... Ну не дурак? Какой Гриша, и какой – он. Неуж справишься? А Сашка молчит – осуждает меня. Видно же. А в больницу как приехала – в слезы кинулась. Лежит, лицо синее, опухшее, как и не он, а нога с гирею. – Зачем? Зачем полез, – говорю. А он... – Да я за тебя ...!!! А мне и себя тогда жалко было. Ох, жалко... Беременных-то отсылали со стройки. Дети там не приветствовались. Это значит – в деревню ехать, а там объяснять, что не Юркин сын... Кем посчитают? Ясно кем... А я, если честно-то, до конца и уверена не была – чей ребятенок. С Юркой-то ведь тоже было... Ходила я тогда в больницу, передачи носила. Но не из любви, из ответственности простой. Помню, на костыли он только встал, пришла я, стоим у окна, он в пижаме стариковской больничной, прям, как дед старый, пожух весь с горя. Смотрит в окно и говорит: – Не разводись, уедем отсюда, мой ребенок будет и ничей больше. А я – нет бы спасибо сказать, говорю: – Зачем тебе? – Люблю, – отвечает. А я ему: – Ну, как хошь. Повернулась да и пошла по коридору, чувствую смотрит мне вслед, ждёт, что обернусь, а не обернулась я, хоть у самой от радости бабочки в животе заиграли – не возвращаться в деревню, радость, вместе-то ведь легче с ребенком. Переехали мы тогда в Забайкалье. Юрка-то тихий-тихий, а на работе его заметили. Он ведь техникум закончил машиностроительный, так сразу и пригодилось образованье. Бригадиром стал по каким-то гидроэлеваторам, ездил с места на место, а как домой возвращался, так всегда с подарками – все вкусное сам не съест, мне везёт. – У меня жена, – говорит, – Беременная. Он хвастается, а я глаза прячу. Нам тогда комнату в доме дали, меня учетчицей поставили. В роддоме уж поняла – Гришкин сын, чернявый. А Юрка и виду не подал, смотрел на него, улыбался, чуть слезу не пустил, когда из роддома забирал. Максюшка тяжёлый был...с рождения тяжёлый. Ещё бы – во грехе зачат. Болел, орал. Юрка тоже извелся весь, засыпал на ходу. Но хоть бы слово... А через год я Машу родила от Юрки. Назвали в честь матери его. Тогда уж поняла я, что насолила крепко его родителям, но отец-то помер, хоть матери приятное сделать. А к Юрке я тогда вообще ничего не чувствовала. Ни любви, ни ненависти. Когда дети погодки маленькие, уж и не до чего. Ждала только, чтоб помог. А он и простирает, и приберет, и выспаться мне даст. Как-то полоскать белье собрался, так еле таз отобрала. Что мужики-то скажут: начальник, а трусы бабские полощет. А он: – Вода ледяная. Лучше что ли, если жена заболеет? Пусть чего хошь говорят! Еле отобрала тогда таз у него, злилась – как баба себя ведет. И эта любовь его чрезмерная со временем ещё больше раздражать начала. А сын, Максимка, лет в тринадцать уж на учёте стоял в детской комнате милиции. Я пока туда бегала с ответственным по делам несовершеннолетних познакомилась. Хороший мужик, неженатый, понравился. И с Максимкой общий язык находил. Отца-то он не слушал, подальше посылал. Слабохарактерный Юрка ведь. Ни наказать не может, ни пристрожить. Я – за ремень бывало. Ну, как ещё, коли он по ларькам ворует? А отец не даёт, ремень выхватывает. А Юру тогда на учебу направляли. Мы уж в Новосибирске жили, квартиру получили хорошую. А его, значит, в Москву на учебу посылают. Говорит: "Скажешь – не ехать, так и не поеду." Чувствовал уже, что худо у нас. Отвечаю: "Поезжай." С горечью уехал тогда. А Сергей этот, милиционер, сразу ко мне – бросай, говорит, мужа, разводись, не любишь ведь... А я... Женщина замолчала, стряхнула листву со столика. – А ты? – собеседница уж перешла на "ты", рассказ сблизил. Рассказчица посмотрела на нее, меж бровями – складка. Видать, тяжелы воспоминания. – А я все думала–думала... Тут и Юрий письмо прислал, до сих пор его храню. Никто не знает, а я храню. Писал, что понял – жизнь мне испортил, потому как не любила я его никогда, а только терпела. Писал, что решил так: коли напишу, что не нужен, так и не вернётся уж. Писал, что детей не оставит – половину зарплаты мне присылать будет, что все мне остается. Счастья желал и устройства всех дел. Хорошее письмо было. Нет там обиды, нет укора. Всю боль себе оставил, а мне – живи да радуйся. С березы посыпалась листва, опять на столике листья. День был теплый осенний, небо голубое. Женщина в черном платке утирала кончиком платка слезы. – Чего плачете-то? – спросила рассказчица. – Да-а... Плачется что-то. Жизнь такая штука, как вспомнишь – слезу вышибает. Говори говори... Ушла ты? К милиционеру-то ушла? – Ох! Ночи не спала тогда. И Максим от рук отбивается, и сама запуталась в жизни своей. Письмо это теребила. На заводе у нас мастером женщина работала, подружились, постарше она была. Говорит: "Дура ты, Лидка! Таких мужиков на руках носить надо." И однажды утром встала, как охолонуло – думаю, да что ж я такое делаю-то! Мужик ради меня, считай, всю жизнь живёт, а я... Вспоминала всё. Как ходил за мной, как помогал. Однажды в больницу я попала – по женской части оперировали, да неудачно. В общем, думала уж всё. И врачи, похоже, так думали. Шептались в реанимации, слышала я. В палату перевели – жёлтую, никакущую. А там уж Юрка ждет. И вот тихий-тихий, а тут всех на ноги поднял, сам не уходил, сидел, все руку мою гладил, и санитарку нанял, и лекарства достал. В общем, если б не он тогда... А ещё как-то случайно посылку мы не свою себе забрали. Вертолёт к нам из райцентра прилетал, привозил продукты, почту. А тут вьюга, а посылки в снег побросали, ну и напутали. Уж дома заметили, что не наша. Так он по пурге такой в соседний поселок ее потащил. Как я отговаривала – не послушал. Люди, говорит, ждали, надеялись, а мы... Вернулся тогда – щеки отморозил, заболел потом... И вот поняла я, что никогошеньки не надо мне, кроме него. Письмо написать? Так разве поймет? Столько лет я ему доказывала, что ни во что не ставлю. Разве напишешь чувства свои? А ведь понимаю – решил он там уж уходить от меня, решил, что другого люблю. Осень шла. Вот такая же – теплая. Хорошо помню. Детей определила, с работой уладила, и – на вокзал. Сама к нему в Москву поехала. Еду, а поезд мед-лен-ный, хоть впереди беги, до чего хочу увидеть его. Взгляд его перед глазами – родной такой, спасительный. И лысину люблю, и уши, и брюшко, и всего его люблю... В общежитии по адресу сказали, что на занятиях они, указали куда ехать. Я еду в метро и кругом его глазами ищу. Внутрь-то не пустили, в учреждение. Ждала на лестнице высокой, все глаза просмотрела. И не узнала – вышел с группой он своей – представительный такой, в кепке, в плаще коротком, с папкой под мышкой, а я оцепенела будто. И чудно так – от любви к собственному мужу оцепенела. Они мимо идут, а я молчу. Он и не заметил. Уж прошли они по аллее, тогда окликнула. Оглянулся, остановился, смотрит на меня, глазам не верит. Так и стоим, смотрим друг на друга, а листья, вот как сейчас ... сыпятся. Друзья его глядят, понять ничего не могут. А мы как рванем друг к другу одновременно. Папка его выпала, тетрадки в разные стороны, а мы обнялись и сказать ничего не можем оба. Чего тут скажешь? А те смеются, сокурсники его: "Вот это, говорят, любовь! Сто лет живут, а так встретились." Платок слушательницы промок насквозь. Она высморкалась. – Так до конца в любви и дожили, да? – До какого конца? – Ну, так ведь, – женщина махнула на ту могилку, где убиралась собеседница, – Это ж у него ты...? – Ааа... Не-ет. Это Максюша наш тут лежит, сынок. Помер он рано. И сорока не было. С пути-дорожки плохой не сошел. В тюрьме сидел даже. Настрадались мы с Юрой. Потом пил, вот и... – Так муж жив? – обрадовалась женщина. – Жи-ив, – женщина перекрестилась, – Слава Богу! Он меня завез тут управиться, да и по делам поехал. Дочке помогаем, – она оглянулась, – А вон и он. Уж за мною. Заболтались мы. Может подвезти Вас куда? – Нет, я ещё тут по могилкам своих пройдусь. Спасибо. К ним подошёл немолодой полноватый мужчина. Одет он был в черную куртку, кожаную кепку. Довольно симпатичный, круглолицый и мягкий. Поздоровался дружелюбно. – Устал, Юрочка? Чай, убегался там? – жена стряхивала с плеча мужа соринки. Он сам собрал весь инвентарь с могилы сына, но жена забрала у него тяжёлый мусор, переживая за больную его спину, отнесла сама. И пошли они вдвоем под руку по жёлтой кладбищенской аллее мимо захоронений. Перед поворотом женщина в сером берете оглянулась и махнула собеседнице рукой, вслед за ней махнул рукой и муж. А женщина смотрела на портрет своего мужа на памятнике и думала о том, что счастье человека не живёт само по себе, оно существует лишь тогда, когда ты принял его в свое сердце. И одно оно, счастье это – любить и быть любимым. (Автор Рассеянный хореограф)

Кира прислушивалась к доносящимся с лестничной клетки звукам. Судя по неравномерному топоту, поднимался не очень трезвый человек. Женщина устало вздохнула: -Паша… Повернувшись к маленькому Роме, которому недавно исполнилось семь лет, вполголоса скомандовала: -Сынок, иди к себе в комнату и закройся. Свет не включай, хорошо? -Опять папа...? –ребенок не договорил, но понимающе кивнул и отправился в детскую. Там он старался сидеть, почти не шевелясь –так боялся привлечь внимание отца. Тот, будучи поддатым, любил задавать разные каверзные вопросы и на каждый ответ сына давал издевательский комментарий: -Ну, чего еще от тебя ждать, тихоня? Весь в мамашу, гы-гы-гы! Рома боялся, когда отец приходил в таком состоянии, и старался стать как можно незаметнее. Он понял, что, если отец его не видит, то велика вероятность того, что и не вспомнит про существование сына. Значит, и доставать не станет. Поэтому Кира предупреждала мальчика, чтобы тот как можно скорее ушел к себе. Через минуту щелкнул замок на двери, и на пороге появился Паша. Сразу же до женщины донесся запах перегара. Паша не сразу смогу снять обувь и стоял какое-то время в ступоре, матерясь вполголоса. Потом рявкнул: -Есть кто живой в доме? Кира, черт, помоги снять туфли. Сделав глубокий вдох-выдох, женщина вышла в прихожую и подошла к мужу. Она не стала скрывать, что ее раздражает увиденное, и Паше это не понравилось. -Вот зараза, -процедил он сквозь зубы, -никакого уважения к мужчине. Стоит с кислой миной и строит из себя барыню-сударыню. Ты хоть пожрать приготовила или опять давиться твоей сухой пиццей? Вот ведь придумали- называть это едой. Не по-нашему это… Я борщ люблю, чтобы понаваристей, пожирнее. И чтобы мяса побольше… а ты… тебе насыпь мешок травы, ты и рада. Жвачное животное. Продолжая бормотать ругательства и оскорбления в адрес жены, Паша наконец-то снял туфли и шатающейся походкой направился к ванной. Про мытье рук и смену одежды он никогда не забывал. Привык за годы семейной жизни, что супруга всегда к его приходу держит наготове чистую домашнюю одежду. Переодевшись и помыв руки, протопал на кухню, едва не споткнувшись о порог. -Вот блин, что за порядки? Нормальная баба бы давно убрала этот чертов порог, чтобы любимый муж не падал. А ты специально его оставила, чтобы я быстрее покалечился… Кира с каменным лицом прошла на кухню вслед за мужем, налила горячий ароматный суп и поставила тарелку перед Пашей. Потянув носом, мужчина дурашливо захихикал: -Вот умора! Сделай лицо попроще, а? А то стоишь с таким видом, словно я тебе должен медаль дать за то, что ужин приготовила. Ты –баба, и это твоя прямая обязанность. Иначе зачем ты мне нужна? Ты же родилась… - Паша задумался – с единственной извилиной, и то, между... – он икнул. - А все остальное – это как сломанный конструктор. Что ни деталь, то брак. Кира тем временем достала пару котлет, порцию риса, сбоку от гарнира наложила свежий салат. Паша, умяв суп в один присест, принялся за второе. Киру в последнее время стало выворачивать от отвращения при виде того, как супруг ест. Причмокивает, почавкивает, издает громкую отрыжку, облизывает губы, кряхтит. И смотрит исподлобья, чтобы потом на каждый ее жест или слово выдать очередную непотребщину. Так было и в этот раз. Наевшись, Паша издал глумливый смех. -Как посмотрю на твое лицо, прямо смех разбирает. Куда я только смотрел, когда замуж тебя звал? Даже мой зад выглядит лучше, тем твоя физиономия. Кира гневно засопела, а Паша залился визгливым смехом. -Ой, не могу. Корова строит из себя боевого хомячка… какой ты опасный зверь, однако, аж дрожу от страха! -Иди спать, -напряженным голосом обратилась к нему Кира. -Ты что там промычала? –издевательски поинтересовался Паша. Поймав на себе яростный взгляд жены, поднялся и почесал живот. -Ты это… как закончишь с посудой, сделай мне массаж. Я устал. Кира закусила губу: -Массаж… Она возненавидела это слово с того дня, как пьяный Паша начал вспоминать, что у него в детстве были проблемы с ногами. Поэтому он при каждой возможности, обычно –подшофе, требовал у жены сделать ему массаж. На все возражения начинал орать и угрожать физической расправой, из-за чего Кира, не привыкшая в родительской семье к такому отношению, соглашалась: лишь бы брюзжание и скандал прекратились. Паша понял, как добиваться желаемого от жены, и порой намеренно действовал той на нервы. Кира была не из тех, кто получает удовольствие от скандалов, и старалась как можно скорее утихомирить мужа. Чем он и пользовался без малейшего зазрения совести. А после рождения сына – и подавно. Кира не могла допустить, чтобы малыш слышал их разборки с мужем, и действовала по принципу «чем бы дитя ни тешилось». Свекровь, Пашина мама – Полина Ивановна, с первого дня совместной жизни супругов невзлюбила Киру. Дескать, та отвратительная хозяйка, жена и мать, на которой пробы негде ставить. Потому как перебывала в постелях у всех лиц мужского пола в городе. Откуда у нее такая информация, женщина не уточняла, но наставительно говорила сыну: -Не послушался меня – терпи свою тихоню. За твоей спиной рога тебе километровые нарастит, и ходи потом по проводам на работу. Помимо барских замашек, Киру в немалой степени бесили пьянки мужа. Он считал своим долгом расслабляться по пятницам, а в чьей компании – было неважно. Кире доставалась роль бессловесного принеси-подай, который должен был и на стол накрыть, и гостей обслуживать. Паша хвастался перед случайными и старыми знакомыми: -Вот как жену надо выбирать, с умом. Чтобы могла из ничего царский пир сообразить и лишний раз не вякала. Я свою воспитал так, что она для меня Луну с неба достанет. Потому что я – самое главное и самое лучшее, что случилось в ее жизни. Без меня она была бы никем, и она сама это понимает. Кира принужденно и сдержанно улыбалась, но мужа это мало волновало. Когда он входил в раж, то начинал нести такую пургу, что уже гости не выдерживали и старались поставить не в меру разошедшегося хозяина на место. Иногда Кира задавала себе вопрос – надолго ли ее хватит. Хотелось поплакаться кому-нибудь, выговориться, но женщина не смела. Считала, что надо было думать о таких вещах до того, как согласилась выйти замуж. Теперь же оставалось только бессмысленное терпение, но ради чего? Однажды Паша приполз домой, что называется, на бровях. И с порога набросился на жену, обвинив ее в распутстве, лени, нечистоплотности и много чем другом. Кира помалкивала, рассчитывая, что муж скоро устанет, и пойдет спать. Однако в тот день на Пашу нашло состояние странной, возбужденной агрессивности. Он ворвался в комнату, где спал Рома, схватил его на руки и понес на балкон. - Если ты не скажешь правду, от кого ты его родила, я сейчас выброшу вниз! – его безумный взгляд напугал Киру до полуобморока. Но еще больше она испугалась за сына. Расстояние между ней и мужем было около трех метров, от спины мужа до балкона составляло какой-то метр. Не соображая, что делает, Кира схватила с пола упругий каучуковый мяч, которым обычно разминала себе стопы, и изо всех сил запустила им в лоб мужу. Удар вышел на славу: полуоглушенный мужчина закатил глаза и на несколько секунд потерял сознание. Едва он мешком повалился на пол, Кира в два прыжка оказалась рядом и выхватила плачущего Рому из рук Паши. Убрав ребенка на безопасное расстояние от папаши, Кира в ярости повернулась к супругу, который толком не понимал, что происходит. Глядя мутными глазами на Киру, Паша пробормотал: -Блин… что это было? Кирюха, это ты? -Да, - прошипела в ярости женщина и замахнулась на мужа длинной скалкой. – Ты действительно собирался выбросить нашего сына? Отвечай, мерзавец! Или я тебе ноги переломаю! Паша смертельно испугался. Как же так, растерянно думал он, лихорадочно пытаясь подняться. Ноги не слушались, в голове как будто была вата. Жена и слова раньше пикнуть не смела, и что это на нее нашло? -Ты на кого посмела голос повысить? –пытался хорохориться Паша. – Сейчас как дам… -Ох, как же долго я этого ждала… - Кира стояла напротив, закатывая рукава и явно готовясь атаковать. По ее движениям Паша понял одно –сейчас жена его порвет. Ноги мужчины сами собой перешли в движение, и он стал отступать спиной вперед к выходу из комнаты, стараясь говорить тихим, спокойным голосом, разительно отличавшимся от его обычного хамского тона: -Роднуля, ты напугаешь мальчика… это же наш единственный, наш любимый сын… Не надо! –закричал он, когда Кира замахнулась. Не разбирая дороги, Паша, сломя голову, босиком выбежал из квартиры и завопил во весь голос: -Помогите, убивают! Кира выскочила за ним на площадку, но муж улепетывал с такой скоростью, что женщина махнула рукой: -Беги, трус. Вернувшись к Роме, Кира прижала кроху к себе и ласково прошептала: -Не бойся, маленький… тебя никто не обидит. Я больше никому этого не позволю… Кира сама не понимала, что с ней произошло. Она столько лет безропотно сносила издевательства мужа над ней самой, потом – над сыном. Ревела тайком по ночам в подушку, зато утром приводила себя в порядок и шла на работу, как ни в чем не бывало. Никому в голову не приходило, что ей приходится терпеть дома, оставаясь наедине с любимым, как ей тогда казалось, мужем. Когда у Паши начинались приступы жалости к себе, он уходил с головой в пьянку. Несколько дней подряд, не просыхая, не обращая внимания на семью, мужчина с лихорадочно горящими глазами выпивал весь алкоголь, который только был дома. Обычно это была батарея из нескольких упаковок крепкого пива и водки. Запасливый Паша запирал свои припасы в особом шкафчике, откуда вынимал по мере необходимости новую бутыль. Для первого раза ему требовалась пара бутылок, затем в нем просыпался аппетит. Мужчина поглощал огромное количество еды и запивал таким же внушительным количеством спиртного. После этого начинал звонить всем подряд и звать к себе в гости прямо сейчас. И так продолжалось до тех пор, пока сборище не разгоняла полиция. Порой вмешивались соседи, из-за чего потом Паша вымещал свою обиду за испорченное веселье на жене, обвиняя ее в том, что она ничего не сделала, не стала вступаться за супруга. Мысли Киры обычно в такие моменты обращались к сыну, из-за чего Паша начинал беситься еще сильнее и оскорблял супругу, выливая на нее ушат словесных помоев. -Родила какого-то жалкого мальчишку, который вообще на меня не похож! –кричал мужчина. – Почему он такой, ни рыба, ни мясо? Смотреть тошно. Вон, у Грини пацан растет, он всех мальчишек в садике рвет, как Тузик грелку. Или взять Саню Иванцова- у него дочка любого мальчишку сломает, потому что боевая, никого не боится. А это мелкое не пойми что даже дышать боится при мне, что за мужик из него вырастет? -Ты сам пугаешь ребенка, что ты от него хочешь? –Кира старалась уйти от конфликта, но супруг лишь еще больше распалялся. Устав кричать, заваливался на диван и погружался в тяжелый, беспокойный сон. Однажды он проснулся от сильной боли в животе. Испугавшись, мужчина начал звать к себе жену: -Кира, срочно вызывай врача, мне плохо… Напуганная супруга мгновенно набрала номер станции скорой помощи, подсела рядом с Пашей. -Милый, где болит? Сильно? – она старалась облегчить его состояние, но Паша закатил истерику. -Ты глухая, конечно, сильно болит! –орал он, держась за живот. –Что за глупые вопросы? Это все, на что тебя хватает? Он был готов кататься от боли по полу, но в это время позвонили в дверь. Кира метнулась к выходу, через минуту в комнату вошел представительный пожилой мужчина с чемоданчиком в руках. Незнакомец, учуяв запах перегара, едва заметно поморщился. -Ну что? –спокойно спросил он, ловкими движениями ощупывая живот Паши. – Когда начались боли? Что пили-ели? Когда? Что принимали из лекарств? Выяснив, что никаких таблеток не давали, врач одобрительно кивнул головой: -Ну и правильно, незачем самолечением заниматься. А вам, голубчик, нечего в лошадиных дозах принимать внутрь столько алкоголя. Это не шутки, понимаете? Вы убиваете поджелудочную железу, печень, желудок, кишечник. Куда столько жирного и мясного? Накроет так, что небо с овчинку покажется. И виноваты будете только вы сами. -Почему я? –слабым голосом прошептал Паша. –Это жена мне готовит… -Она не вливает вам спиртное в рот силой, -усмехнулся врач. – А готовить ей приходится, потому что такие пациенты, как вы, вынесут мозг даже ангелу, если не получат своего. Или я не прав? Паша возмущенно засопел. -Если бы жена нормальная была, мне бы и пить не пришлось. С горя ведь, доктор. А вы не понимаете. -Я больше не намерен это обсуждать, -холодно ответил врач, приготовив иглу для пациента. –Сейчас поставлю вам капельницу, она промоет вам печень и все остальное. Хотите жить –завязывайте с привычкой столько есть и пить, да еще валить все на собственную супругу. Паша понял, что врач не собирается выслушивать его жалобы на жену и прочих, кто входил его окружение. Он еле дождался, когда капельница закончится, и наорал на Киру: -Где ты нашла этого ворчуна? Он пришел сюда пациента спасать или нотацию мне читать? Или это твой бывший хахаль? Старикам теперь глазки строишь? -Хватит, пожалуйста, - устало попросила его Кира. –Ты сам понимаешь, какую чушь несешь? Я этого человека тоже видела впервые в жизни. На следующий день ей снова пришлось вызывать медиков ставить капельницу. На этот раз дало знать о себе сердце, и Паша испугался. -Если помру, эта гуляка пойдет плясать на моей могиле, -думал он, упиваясь жалостью к себе. –Нельзя так Павел Александрович, нельзя… Ты должен жить, чтобы показать этой заразе, что значит - знать свое место. А место любой бабы – на поводке, у ноги. Чтобы дернуть за шею и сказать ей: «Цыц!». Воодушевляя себя подобными фантазиями, Паша довольно быстро пришел в себя. Маленький Рома боялся лишний раз показаться отцу на глаза, и Кира с горечью думала, как она сама себя обманывала все эти годы. -Ему никто и не нужен. Лишь бы пиво и закуска были рядом, для полного счастья –толпа таких же выпивох. Ничего не хочет, ни к чему не стремится. Хватает только на то, чтобы измываться надо мной и Ромочкой. Где выход, Господи? Почему я позволила себе быть такой слепой? Почему подумала, что рождение сына его изменит? Он ведь стал еще хуже… Затем вспомнила, сколько раз ей приходилось мотаться к мужу в наркологическую клинику, потому что Паша истерил и требовал ее присутствия рядом с ним. -Рому куда мне девать? –чуть не плакала Кира. –Твоя мать не собирается с ним сидеть. Как придет, так ребенка постоянно наказывает. За что, спрашивается? -Ты у меня поговоришь, зараза, -погрозил ей кулаком Паша. – Не смей рот открывать и поливать помоями мою маму. Она, в отличие от тебя, святая женщина, которой при жизни надо памятник ставить. Ты даже ногтя ее не стоишь, поняла? -Ага, -безразличным тоном ответила жена, и Паше не понравилось, как она это сказала. -Что ты там поняла? Повтори, -грозно потребовал он, и Кира с отсутствующим видом проговорила: -Твоя мать –святая женщина, которой при жизни надо памятник ставить и ногтя которой я не стою. Запомнила, дорогой. Паша нахмурился. Ему показалось, что жена говорит эти важные для него слова чуть не ли с издевкой, но при этом сохраняет покорное выражение лица. «Вот и пойми после этого баб», - озадаченно подумал Паша. Подумав, он решил сменить гнев на милость. -Я же для тебя и мелкого стараюсь, -примирительным тоном проговорил он, беря Киру за руку. – Если бы ты проявляла больше уважения ко мне и моей матери, не выносила бы мне мозг, советовалась со мной – ты жила бы в шоколаде. Я хочу, чтобы мой сын вырос настоящим мужиком. Вот мой батя гонял меня до двадцати лет, но я же вытерпел, стал человеком. И Ромка тоже должен пройти через это. А то мужиком не будет. Что ты с ним сюсюкаешься? -Он еще маленький, -ответила было Кира, и лицо мужа перекосилось от гнева. -Лучше тогда обрежь ему кое-что, пусть бабой по праву будет, -прошипел он. Вырвав руку, Паша ушел к себе в палату. Он ждал, что Кира побежит за ним, начнет просить прощения за то, что довела его до такого состояния. Но этого не произошло. Через окно мужчина увидел, как Кира быстрым шагом шла в сторону ворот, на ходу вытирая слезы. Паша ощутил нечто похожее на уколы совести. -Да, любая баба будет за своего ребенка переживать, -сделал он выводы в пользу жены. –Моя мать тоже не позволила бы, чтобы со мной что-то случилось… Но просить прощения за сказанное мужчина не собирался, потому что считал это ниже своего достоинства. Подумаешь, жена обиделась. «На ней все заживет, как на собаке», - насмешливо думал он, прихлебывая пиво из горлышка, которым поделились соседи по палате. После той истории с мячом, запущенным в лоб пьяного мужа, Киру словно подменили. Когда протрезвевший Паша набрался смелости и заявился домой, словно ничего и не было, жена встретила его со скалкой в руках. Холодный, жесткий взгляд женщины не сулил ничего хорошего. -Впусти, я уже успокоился, -пробормотал Паша, переминаясь с ноги на ногу. – Есть что поесть? -Да, конечно, -возле рта Киры залегли жесткие складки. – Пара оплеух и с десяток ремней. На десерт – скалка. -Что?! –брови Паши поползли вверх. –Ты рехнулась, что ли? Или настолько поверила в себя? Да я тебе сейчас живо покажу, кто в доме хозяин. Открывай давай! -Только попробуй, -женщина поудобнее взялась за скалку и приняла удобную для атаки позу. –Я умею с этим обращаться, будь уверен. Сразу пойдешь в космос звездочки считать. -Ты с ума сошла? Что за дешевый спектакль? –возмутился Паша, который в глубине души очень даже сильно напрягся. -Да, я действительно сошла с ума, когда увидела, что ты мог сделать с моим мальчиком, - в глазах Киры мелькнуло не знакомое прежде выражение, которого Паша порядком испугался. – Я тебя впущу, но только для того, чтобы ты забрал свое барахло. Выметайся отсюда. Чтобы я твою вечно пьяную рожу больше не видела. Паша хотел было возразить, что имеет право расслабляться, но при виде скалки в руках Киры молча вошел, чтобы вынести на площадку пару чемоданов и дорожную сумку. Аккуратная супруга собрала все его вещи и загодя упаковала, после чего села дожидаться мужа. Как только он пришел, после короткого предупреждения выставила его наружу. Паша ехал на такси в дом матери и думал, что где-то допустил серьезную ошибку. Он-то рассчитывал, что Кира хлопнется на колени и будет умолять его пощадить ребенка, но она вместо этого отправила его в нокдаун обычным мячиком… На лбу вскочила приличных размеров шишка, привлекая к ее обладателю всеобщее внимание, что порядком раздражало Пашу. Надвинув кепку на глаза, мужчина с мрачным видом оглядывался по сторонам из салона машины. «Вот и доехал», - подумал он, при виде знакомого трехэтажного дома с темно-синими дверями. Дом был старый, его никак не могли признать непригодным для жилья. Полина Ивановна слышала, что в их районе ходят агенты по недвижимости, которые предлагают хозяевам квартир старых домов заманчивые условия, чтобы перекупить у них недвижимость. Но расставаться со своей квартирой не спешила, ожидая, что ей предложат варианты получше. Позже агенты объявили, что были готовы предложить всем самые шикарные квартиры – по одной квартире в новом доме, - но выгодное дело испортила Полина Ивановна. Она заявила, что хочет себе квартиру площадью не меньше ста квадратов, да еще и с дорогим ремонтом. -Она совсем того, что ли? –судачили соседи. –За свою халупу в пятьдесят квадратов захотела хоромы на сто? Губа не дура, однако… Полина до сих пор верит, что найдется тот, кто отвалит за ее скромное жилище небывалую для их района сумму. Ремонта в квартире не было сто лет, выглядит она более чем непрезентабельно, но это ничуть не смущает алчную владелицу. Полина пыталась также устроить личную жизнь, но не преуспела. Слава о ее склочном характере убежала далеко вперед, и, сколько бы женщина не старалась показаться всем милой и душевной особой, желающих испробовать на себе все прелести ее нрава не находилось. Полина была уверена, что к этому приложила руку ее невестка –Кира. -Никогда не доверяла тихоням, -цедила женщина сквозь зубы. – Она не заслуживает такого мужа, как мой Павлуша. Скорей бы он от нее ушел… Словно отвечая на ее слова, в дверь постучали. На пороге был Паша, перед которым стояли чемоданы и сумка. -Что случилось на ночь глядя? Ты ушел от жены? –уточнила Полина, на что сын угрюмо ответил: -Не я ушел. Она меня выгнала. -Да как она посмела? –немедленно завелась любящая мать. – Я всегда тебе говорила, что надо жену вот где держать! –она показала сжатый кулак. Паша криво усмехнулся: -Я всегда следовал твоим советам, и вот чем это обернулось. Если ты не против, я хочу принять душ и лечь спать. Когда он проходил мимо Полины, та учуяла явственный запах спиртного, и разъярилась: -Как ты посмел прийти ко мне домой в таком виде? От тебя же разит, как будто неделю не просыхал! -Так и было, -насмешливо ответил сын и посмотрел матери прямо в глаза. –Ты же сама говорила, что я имею полное право бухать, когда и где мне вздумается. Полина прикусила язык. Она-то говорила все это назло невестке, чтобы той жизнь малиной не казалась. А теперь - поддатый сын будет жить у нее, что в планы Полины никак не вписывалось. Теперь из-за этого великовозрастного детины придется менять привычный уклад жизни. Например, почаще готовить, причем – с мясом. Полина давно перестала заморачиваться с готовкой –куда проще было позвонить в службу доставки и наслаждаться вкусным ужином, не стоя у плиты несколько часов. Однако появление сына меняло если не все, то многое… Полина не привыкла себе в чем-то отказывать, хотя всегда твердила, как мантру, что ради своей единственной кровиночки в лице Паши ночами не спала, недоедала, работала по 12 часов в сутки. Подтвердить или опровергнуть ее слова было некому, а Кира не горела желанием выяснять правду. Чертыхаясь про себя, женщина слащаво улыбнулась: -Да разве родная мать прогонит свое единственное дитя из дома? Располагайся, сынок, сам знаешь, где и что находится. А я пойду, сделаю нам чаёк. Паша пропал в ванной на полчаса. Полина вся извелась, представляя, сколько ей набежало на счетчик. Мать и сын сели за стол к чаю, когда перевалило за полночь. Паша, заглянув в холодильник, остался разочарован увиденным. -Мам, разве дома больше ничего нет поинтереснее? –спросил он, показывая на сиротливо валявшийся контейнер с кусками жареного ломтиками картофеля. -Прости, я не имела понятия, что твоя краля погонит тебя из дома на ночь глядя, -ледяным тоном ответила женщина. – Что произошло? Паша мог навешать лапшу на уши кому угодно, кроме Полины. Потому что мать – это все, и он привык за столько лет думать, что только она может принимать единственно верные решения. Поэтому и доверился выложить правду о семье. Рассказал, как хотел припугнуть Киру, и как она отключила его при помощи самого обычного мячика. И как потом встретила у порога со скалкой в руках, пообещав покалечить. -Она белены объелась? –это было первой мыслью Полины после слов сына. – Надо же, вообще от нее не ожидала. Она же тихоня, ни на что не способна. -Я бы так не сказал, -вздохнул Паша и неожиданно залился слезами. –Да на что я такой и кому дался? Никто не понимает и не уважает, одни завистники и нахлебники кругом… все хотят знаться со мной только ради выгоды… Мать ничего не ответила. Она с трудом сдерживалась, чтобы не послать собственного отпрыска. Однако не хотела признаваться, что прекрасно понимает невестку. Мало кто способен с невозмутимым лицом выслушивать подобный бред каждый день. А в том, что такое происходило ежедневно, женщина была уверена. Потому что слишком хорошо знала характер Паши: -Моя копия. Такой же умный, успешный, пробивной. При этом она забывала, что сын унаследовал ее негативные черты – занудство, истеричность, склонность к преувеличениям и откровенной лжи ради собственной выгоды. Кира вскоре сообщила, что собралась подавать на развод. У Полины в ушах зазвенело – неужели? Только последствия этого развода оказались бы им с сыном не по карману… -Давай тогда просто раздельно поживем, -умолял супругу Паша, который раньше по любому поводу пугал ее разводом и обещал уничтожить ее доброе имя. – Не надо рубить сгоряча, дай мне еще шанс показать себя хорошим мужем и отцом. Кира сжалилась и согласилась. Но при условии, что муж будет приходить только в оговоренные дни и часы, не станет доставать ее через мессенджер или социальные сети. Паша вел себя безупречно несколько недель подряд, так что даже Рома сказал: -Жалко, что мы не вместе. Папа сильно изменился, стал хорошим… Кира решила дать мужу и себе еще один шанс. Но предупредила –первая же выходка, как в прежние времена, дает ей полное право выбросить из своей жизни Пашу. Мужчина согласился и в тот же день вернулся к супруге. Идиллия царила еще несколько недель, пока Паша не решил, что пора садиться на прежнего любимого конька. Когда он напомнил Кире про массаж и обозвал сына ругательным словом, женщина вызвала наряд полиции. Возмущенный Паша кричал: -Да как ты можешь? Я отец твоего сына, ты не должна так со мной поступать! -Почему не должна? –устало ответила Кира. –Не ты ли обвинял меня в том, что я родила Рому от другого мужчины? Свекровь не отставала: - Так нельзя, ты лишаешь мальчика родного отца. Что люди скажут, если узнают, что ты выставила собственного мужа за дверь? Думаешь, разведенная женщина с ребенком будет кому-то интересна? Надо же проявлять женскую мудрость, быть похитрее. -Меня мало интересует, кто и что обо мне подумает, - ответила Кира. –Люди думают только о себе, а не о других. Зря вы так беспокоитесь. Меня больше беспокоит, что мой сын будет видеть ту дичь, которую творит ваш сын. Как вы думаете, это будет для него полезным опытом? Супруги развелись, несмотря на старания бывшей свекрови снова свести их вместе. Кира была счастлива, что Рома отныне спит спокойно и чувствует себя в полной безопасности. Конец. Автор: Ольга Брюс.

📏 🌠☀☑

- Все взяли!

Антип ростом не отличался, но и мелким не был, так, среднего росточка, с широкой спиной и крепкими кулаками - он в работе первый, да и сам пригож. А выбрал Марфу, прозванную "каланчей" за ее высокий рост. Выше Антипа на пол-головы. Макар закряхтел неодобрительно, когда услышал про невесту, жена Мария жалостливо взглянула на сына - уж больно хорош для Марфушки.Макар очистил варёную картошку, подсолил и продолжал молча есть - Батя, ну чего думаешь-то? Когда сватать? - Ишь ты, прыткий, разогнался... погодь до осени, там и решим. - Ну, так значит женюсь я осенью? Макар переглянулся с женой. - Говорят, Аверьян дочке приданого не пожалеет, да и Марфа - девка работящая... надобно брать, Антипу нашему по душе она, хоть и "каланча". - Ну, чего ты, батя , сразу... "каланча"... - Антипушка, так ведь она как сосна, выше всех. - Мария прикидывала в уме, подойдёт ли сыну такая невеста. - А пущай, - согласился вдруг Макар, - ежели что, лестницу приставит, - и он, посмеиваясь, продолжал есть. Приглядевшись, Макар и Мария, со временем одобрили выбор сына. Марфа, хоть и высокая, но девка ладная, хороша собой. Брови темные, коса до самого пояса, глаза - как небо - голубые. И в работе ей равных нет, так же как и Антипу. И вот теперь стоит Макар и "глотает" обидные слова от Ермошки про будущую невестку. Неужели Антип ошибся, впустил себе в душу "гулену"? - Говори, Ермоха, кто слух пустил про Марфу? - потребовал он. Ермолай спрятал усмешку в седую бороду. - А ты на ворота глянь, с утра чернущие, вымазали Марфушке ворота, не отмыть теперь. Поторопил Макар коня, затарахтела телега, торопится взглянуть на ворота Сапроновых, с которыми намеревался породниться. Глянул - и в самом деле, замыта грязь. Охнул Макар: - Стыд-то какой, вот тебе и "каланча". --------- - Говори, кобыла, с кем путалась? - Аверьян замахнулся вожжами, готов с силой ударить по белому телу дочери. - Ни с кем я не гуляла, кроме Антипа никто не нужен! - Оставь ее, Аверьян, - умоляет Глафира, - оставь, не гневайся, дитё ведь это наше. - Тятя, клянусь ни с кем, - плачет Марфа. От страха, что отцовский гнев выльется на ее спину, она сжалась на кровати, казалось, даже ростом меньше стала. - А кто же тогда озлобился на тебя, коль не виновата? Как мне теперь в глаза Макару смотреть? - Тятя, помилуй, не виновата, сама хочу дознаться, кто опорочить меня хотел. А если узнаю, не сдобровать тому. Аверьян бросил вожжи, сел на сундук, опустив голову. - Опозорили, как есть опозорили. Антип, ежели прознал, то десятой дорогой тебя обойдет. - Ну уж нет, не позволю надо мной смеяться, - Марфа встала с кровати, распрямилась, глаза блеснули злостью, - не позволю злыдням украсть у меня Антипа. ----------- - А вот пусть она мне сама скажет, тогда и поверю! - Антип сжал кулаки, услышав слова отца о неверности невесты. - А ежели правда, женишься что ли? Опозорить себя и нас хочешь? Эх, жалко, ежели девка порченая оказалась, мы уж с Аверьяном почти породнились. Марфа, убрав растрепавшиеся косы, плеснув холодной воды в лицо, побежала в другой конец села, где вечером у старой изгороди собирались девчата, поджидая парней. Увидев Марфу хихикнули. Кто-то отвернулся, кто-то перешептывался. - А что, Стешка, не ты ли насмехалась над Антипом? Не ты ли говорила, что у него нос картошкой? - Я?! Да ты перегрелась, Марфа! Чего выдумываешь? - Девчата, а ну скажите, было такое?- спросила Марфа подружек. - Ведь насмехалась Стешка? - Было такое, - согласились девчата. - А когда Антип меня выбрал, сватов обещал прислать, так тебе сразу шлея под хвост попала - уж не хотелось упускать Антипа. А покажи-ка руки, вон грязь на них осталась, когда ворота мне вымазала. Марфа хотела схватить ее за руку, но Стеша спрятала руки, испугавшись. - На воре и шапка горит! - крикнула Марфа. - Если не ты, то и руки не боялась бы показать - Да вот смотри, чистые, - Стешка показала руки. - А кто нынче жаловался, что не выспался, видно всю ночь чужие ворота портила, - догадались девчата. - А Марфу ты возненавидела, как только Антип ее своей невестой назвал. Смеялась, что "каланчу" выбрал, а не тебя. - И сейчас смеюсь, не такая ему невеста нужна, - призналась Стеша. Марфа схватила прут, валявшийся возле изгороди и замахнулась. - Это тебе за честь мою поруганную! За ворота измазанные, чтобы напраслину не говорила! А ещё всем расскажу про твой навет на честных людей, отмойся теперь попробуй! - Не поверит тебе Антип, - крикнула Стеша, - все знают теперь, что ты порченая. - А это мы ещё посмотрим! - Остановись, Марфа, оставь ее, - просили девчата . Марфа, бросив прут, побрела домой. Летнее солнышко ласково касалось ее лица, пытаясь высушить девичьи слезы . И ведь права Стешка, не поверит Антип, после такого грязный след долго тянется. А вот и Антип навстречу, остановил скакуна, привязал под деревом, идёт навстречу, а у самого в глазах огонь. Кинулась она к нему, упала на колени в шелковистую траву, смотрит ему в глаза, не отводит взгляда. - Не верь, Антипушка, нет моей вины, чиста я как вода в роднике. А если не веришь, то сам убедись... после свадьбы точно поверишь. Поднял ее Антип, смотрит в глаза, хоть она и выше ростом, а кажется, будто на равных. - Верю, Марфуша, знаю, кто честь твою хотел в грязи вывалять, Стешкины проделки... видели ее, зададут ей дома трепку. Дуреха эта Стешка, думала, если тебя опорочит, так я к ней сватов зашлю. Не бывать этому, ты мой цветок лазоревый, ты мне одна люба. ---------------- Осенью свадьба Антипа и Марфы собрала почти все село. И сидели молодые за столом, боясь пошевелиться и переглянуться. Макар с Аверьяном, уже давно навеселе, никак не могли решить, где молодым дом строить - то ли ближе к дому Макара, то ли ближе к усадьбе Аверьяна. Так и не договорились. А молодых проводили вскоре в горницу, где возвышались на пышной кровати подушки, прикрытые накидкой. И обнял Антип свою "каланчу", а потом вспомнил, как хотели разлучить их, и снова сжал кулаки, но ничего не сказал молодой жене. А что говорить? Чиста она. И верна будет всю жизнь. Автор: Татьяна Викторова.

ПИРОЖКИ ПОЛУЧИЛИСЬ МЯГКИЕ, НЕЖНЫЕ И ОЧЕНЬ СОЧНЫЕ. ТЕСТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАЕТ ВО РТУ И ГОТОВИТСЯ БЕЗ ЛИШНИХ ХЛОПОТ. СЕМЬЯ СЪЕЛА ВСЁ ЕЩЁ ГОРЯЧИМИ. ПИРОЖКИ НА КЕФИРЕ БЕЗ ДРОЖЖЕЙ ИНГРЕДИЕНТЫ: ТЕСТО: ✅ Мука — 600 г ✅ Кефир — 250 мл Полный список ингредиентов

Третий этаж, высокие потолки, и мутные, давно не мытые стекла. Как терпеть такое?! Непорядок. Должно все блестеть! Так мама велела. Новую комнату матери Галинки дали совсем недавно. Хорошая работница. Потому и дали. Такими кадрами не разбрасываются. А то, что ждали комнату эту Галя с мамой почти пятнадцать лет – так это мелочи! Кто-то и дольше ждет. Зато, теперь – красота! Комната просторная, светлая, и окнами на юг. Не то, что в старом общежитии, где из окошка была видна стена соседнего здания, такая же серая и унылая, как жизнь Галинкиной матери. Маму Галинка жалеет. Понимает, что у той, кроме работы да воспитания единственной дочки больше и нет ничего. Муж был. Галинкин папа. И уж так его Галинкина мама любила, что готова была хоть на край света за ним, да не пришлось… Папу своего Галинка и не помнила совсем. Знала только по рассказам матери. - Хороший он был... Очень добрый. Меня жалел. Молодой совсем, а все о ком-то думал. Вместо лодки резиновой, на которую год копил почти, купил мне сапожки и пальтишко новое. С песцовым воротником! Богатое… Я же из поселка в город приехала. Скромненько одета была. Мама, как могла, справила мне одежку, но у нее еще пятеро по лавкам, кроме меня. Откуда взять на такие наряды? Да я и не просила. Привыкшая была. Шарфик теплый, мамой связанный, варежки пуховые – и вперед! Молодость, она ведь и так хороша. А тут уже, в городе, с я отцом твоим познакомилась. Он на танцы приходил, и все в углу стоял. Подойти ко мне боялся. Я видная была. Ребята за мной бегали. А он – так себе. Серединка на половинку. Крепкий, но ростом маленький. С лица симпатичный, а девчата на него не смотрели почему-то. Да и хорошо! Мне достался. Жаль только, что недолго мы с ним прожили. Я тебя ждала, когда папа твой с другом на рыбалку поехал. Лодка у них там перевернулась… Друга спас, а сам… Осенью дело было. Замерз он сильно… Воспаление началось… А врачи, как ни старались, ничего поделать не смогли… Галинка вытирала слезы матери, а сама думала о том, как жизнь их могла бы сложиться, если бы отец жив остался. И мама бы веселая ходила, и конфет хватало бы… - Мам, а ты его любила? - А как же, Галчонок?! Кто ж без любви замуж идет?! А, хотя, вру! Есть такие. Была у меня приятельница. Тоже на фабрике работала. И все мечтала, что уедет из городка нашего. Говорила, что хоть за черта лысого, а готова выйти, лишь бы увез он ее отсюда. - Не нравилось ей здесь? - Нет, дочь. Не нравилось. Работать она не шибко любила, а погулять, повеселиться – очень даже. А у нас тут какое веселье? Танцы да клуб. Вот и все праздники. - И как? Вышла она замуж? - Вышла. Очень уж красивая была. Вот и нашелся тот, кто согласился ее отсюда увезти. Командировочный какой-то. Приехал по делам на фабрику, а там она. Как увидел он ее, так и пропал! Женюсь, говорит! А та и рада, дуреха! Поженились они, значит, да и уехали. А потом, лет через пять, узнали мы, что мужа она оставила, потому, что тот на две семьи жил. Он ведь, поросенок такой, когда к нам в городок приехал, уже с другой женщиной не просто жил, а ребенка имел, хоть и не расписаны они были. Потом от нашей красавицы еще дочь прижил. А чуть погодя от той женщины еще сына. Так и жили бы, наверное, если бы не узнали друг о друге. Мужичка своего, одного на двоих, взашей прогнали, а сами детей перезнакомили и воспитывают их вместе. Даже живут рядом. Сменялись удачно. В одном доме у них квартиры теперь. - Чудеса! - Да не то слово! Вот тебе и расчет без любви. Хотя… Если бы она его очень уж любила, то кто знай, чего натворить могла бы в сердцах… А так… Живут. Детей растят. И работа теперь не в тягость, а в радость, потому, как помогает детвору кормить. Да и радости теперь у нее совсем другие. - Мам, а я тоже твоя радость? - А как же, доченька?! Самая распрекрасная радость! Спой мне, а? Порадуй сердечко. Петь Галинка любила больше всего на свете. А все потому, что когда начинала она выводить любимую мамину песню, та словно расцветала. Разглаживались морщинки в уголках глаз, робко трогала уголки губ улыбка, и мама Галинки удивительным образом преображалась. Из уставшей, измотанной заботами женщины, вдруг превращалась в настоящую красавицу. Распускала косу, тяжелую, пышную, вела гребешком по волосам и тихонько подпевала звонкому голоску дочери, позволяя песне уносить все плохое, что накопилось на сердце. А Галинка и рада стараться. Любимые мамины песни перепоет, потом свои, а после новую какую, из тех, что подушевнее. Знала, какие мама любит, вот и собирала. - Опустела без тебя земля… - Не надо эту, доча. Не хочу! – только раз всего и оборвала Галю мать. – Не всякое сердце такую песню вынесет. Моему тяжко… Прости уж… И Галинка поняла. Хоть и маленькая была еще – восемь годков всего стукнуло на тот момент, а поняла. Да и как не понять?! Не камень ведь! Ей папки тоже не хватает, хоть и не помнит она его вовсе, а что уж про маму-то говорить… Грустных песен Галя больше не пела. Да и душевные перебирала, словно бусинки на нитке – какую для себя оставить и под нос мурлыкать, пока мама не слышит, а какую и в голос можно, чтобы душа развернулась, задышала да ожила снова. И в детском саду, и в школе на утренниках – Галинка всегда впереди. Запевала. Учителям и просить не надо. Достаточно кивнуть ей, и вот уже в соседних классах подхватывают: - Пусть бегут неуклюже… А Галинка соловьем заливается, довольная. В школьном хоре она первая певунья, а вот в музыкальную школу мама ее отдавать не спешила. Там инструмент нужен был, а денег на покупку не хватало. Хорошо еще, что соседка, тетя Ира, отдала Галинке аккордеон своего сына. Тот вырос уже и в армию ушел, а аккордеон остался. Ух, как же рада была Галинка этому подарку! Гладила перламутровые бока, касалась легонько клавиш, мечтая, что научится играть и будет сама себе аккомпанировать. И чуть не разревелась, когда мама сказала, что принять такой дорогой подарок они не могут. - Денег он ведь стоит, дочь. И немалых. Ирина со мной рядом за станком стоит. Знаю, сколько она получает. И помимо Гошки, который в армию ушел, у нее еще двое. Понимать надо! К счастью, Ирина согласилась уступить аккордеон за небольшую сумму, и Галинка помчалась в музыкальную школу. - Учиться хочу! - Деточка, но мы не можем вас принять! Набор уже окончен на этот учебный год. Приходите в следующем. Галинка сникла. Как так?! Ведь она мечтала о том, чтобы учиться в музыкальной школе, а ее не берут?! Вот еще! - Калинка, калинка, калинка моя! – разнеслось эхом по гулким коридорам. Захлопали двери, оборвалась на полувздохе песня мамонтенка, которую выводил хор в большом зале, а дверь кабинета директора музыкальной школы, куда Галинку так и не пустили, распахнулась, и густой, звучный бас подхватил: - В саду ягода малинка моя! Сорвав овацию, Галинка с испугом уставилась на директора, а тот только усмехнулся: - Что дрожишь, певунья?! Порадовала старика! Благодарствую! Учиться хочешь? - Хочу! Вот так Галинка сама себе путевку в жизнь напела. Школу музыкальную она окончила с отличием и в училище в соседнем городе поступила легко. А вот дальше дело не пошло. А все потому, что мама Галинки заболела. Не жаловалась, не хотела дочь тревожить, но, когда слегла – пришлось сознаться. - Сердце что-то капризничает, дочь… Прости уж… - Ну что ты, мамочка! Давай, я тебе спою, а? – гладя мамины похудевшие, натруженные руки, плакала Галинка. – Хочешь? - Спой, соловушка… Спой… - Нет без тревог ни сна, ни дня. Где-то жалейка плачет… Глядя, как розовеет лицо мамы, как спокойнее становится ее дыхание, Галинка сама успокаивалась. Хорошо все будет! Нельзя иначе! Музыкальным работником в детский садик ее пристроила все та же тетя Ира. - Поешь хорошо, играть на инструментах умеешь, детишек любишь – куда тебе еще-то?! Рядышком, да и график хороший. Маме твоей сейчас уход нужен. А там, глядишь, она на ноги встанет, а ты тогда что-то другое придумаешь. Тебе бы со сцены петь… - Да где уж мне! – рассмеялась Галинка. – Я же рыжая, да еще и нос в конопушках! Разве такие певицы бывают?! - И не такие бывают! – Ирина рассмеялась вслед за Галинкой, но смех этот был совсем невеселым. Маму Галя на ноги поднимала долго. Почти год у нее ушел на то, чтобы та пошла потихоньку, а потом и к работе вернулась. Не на прежнее место, конечно. Туда дорога ей была заказана. Подруги матери подсуетились и пристроили ее в лабораторию. И спокойно, и не тяжко. В самый раз. Жизнь снова заиграла, даря новую мелодию Галинке, и та повеселела. А тут еще и комнату им с мамой новую дали. То-то хорошо! - Миленький ты мой… Галина завела было последний куплет привязавшейся с самого утра песни и чуть не грохнулась с подоконника, когда чей-то голос под окном пропел в ответ: - Милая моя, взял бы я тебя… Трухлявая рама хрустнула как-то по-особенному, подалась под плечом Галины, которая повернулась посмотреть, кто ей подпевает, и девушка, ахнув, полетела вниз, все еще сжимая в руке медную ручку. Яблоня, растущая под окном нового Галиного жилища, приняла на себя первый удар. Галинка скользнула по веткам, обдирая руки и ноги, и угодила прямо в объятия того, кто ей подпевал. - Ух, какая красота! – только и успела услышать она, перед тем, как мир вокруг померк. А где-то далеко-далеко кто-то запел маминым голосом: - Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла… Очнулась Галинка уже в больнице. Рядом сидела мама. - Горюшко ты мое! Как тебя угораздило?! – ахнула она, когда Галинка открыла глаза. - Мам, где он? - Кто, доченька?! - Тот, кто поймал меня! - Ах, Гошка! В коридоре. Ждет, когда ты в себя придешь. Позвать? Галинка аж подскочила. - Нет! Я лохматая! - Ох, дочка! Тоже мне, проблема! Главное, что живая! Свадьбу сыграют через полгода. И рыженькая невеста, солнышком сиявшая в загсе, не выдержит, разревется, приведя в ужас фотографа и вызвав улыбку у матери и свекрови, а потом раскинет руки, словно желая весь мир обнять и запоет: - Миленький ты мой, возьми меня с собой! Гости рассмеются, а мама Галинки покачает головой: - Ох, певунья! Репертуар тебе менять пора! - Скоро, мамочка, скоро! – улыбнется в ответ Галинка. – Вот, на колыбельные перейду, тогда и посмотрим, как ты мне подпевать будешь! Автор: Людмила Лаврова.

- Конечно, доча, - кивнула Ольга Борисовна. Внук частенько гостил у бабушки. Когда Сашенька родился, Ольга Борисовна проводила с ним много времени. Ей неловко было все время находиться в квартире зятя, поэтому бабушка забирала малыша к себе. Иногда она просто катала мальчишку в коляске, чтобы дать дочери возможность отдохнуть. Саша рос на искусственном вскармливании. Хорошая смесь стоила дорого, поэтому Ольга Борисовна помогала молодым родителям очень хорошо. Иногда она переводила деньги дочери для покупки смеси, но случалась сама делала большой заказ с доставкой. Когда Сашенька повзрослел, он все чаще оставался у бабули надолго. Ольга Борисовна работала, но все свои выходные она проводила с любимым внуком. Даже в детский сад мальчик пошел рядом с домом бабушки. Женщина совсем не возражала, ведь внука она очень любила. Да и понимала, что молодой семье тяжеловато с малышом. Без помощи никак не обойтись. Достаток в семье дочери и зятя постепенно выравнивался. Вот только вскоре забеременела Наталья вторым ребенком. Ольга Борисовна подумала, что поторопились супруги с рождением второго малыша, но вслух неодобрение высказывать не стала. Как только родился маленький Антошка, дочь удивила мать очередным сообщением о беременности. Когда родилась Вика, в квартире, где жила молодая семья, стало совсем тесно. И раньше невесело было всем ютиться в двухкомнатной квартире, теперь же стало совсем невмоготу. Пятилетний Саша почти все время оставался у бабушки. Ольга Борисовна хорошо ладила с внуком, а мальчонка даже огорчался, когда нужно было возвращаться домой. Места для него там не было, еще и малыши постоянно плакали. - Сашка говорит, что хочет жить у тебя, - смущенно сказала Наталья, качая Вику на руках. - Он и так живет, - усмехнулась мать, впрочем, без особого расстройства. Она очень любила внука. Саша рос здоровым, умненьким, воспитанным мальчиком. Он любил своих родителей, хорошо относился к младшим брату и сестре, однако бабушку просто боготворил. Парнишка был хорошим помощником, Ольга Борисовна многому научила внука. В восемь лет он уже ловко пек блины, жарил мясо и даже мог сварить легкий суп. А вот с младшими внуками у бабушки такого замечательного контакта не было. Она тепло относилась к Вике и Антону, но ребята росли избалованными и не очень воспитанными. Стоило бабуле прийти к ним в гости, как они, расталкивая друг друга, лезли в ее сумки. Находя что-то интересное или вкусненькое, дети без спросу вытаскивали гостинец. А если ничего не находили, то начинали кукситься и топать ногами. - Тише, тише, не кричите, - стала успокаивать Наталья детей, когда они стали возмущаться тем, что бабуля пришла с пустыми руками, - бабушка вам сейчас денежку даст. - Какую еще денежку? - удивилась Ольга Борисовна. Она частенько давала небольшие суммы Саше, который, по сути, жил на ее иждивении. Иногда подкидывала что-то и младшим. Но слова дочери ей не понравились. Это звучало так, будто бы бабушка обязана давать детям деньги. - Мам, да дай им по сто рублей, - махнула рукой Наталья, которой хотелось, чтобы дети уже замолчали. В тот раз Ольга Борисовна все же поступила так, как сказала дочь. Однако после того случая женщине все меньше нравилось ходить в гости к дочери и внукам. Впрочем, их приходу к себе домой она тоже не радовалась. Ребятня крушила все вокруг. Дети были неуправляемые – Антоха крушил все вокруг, а Вика тут же лезла в бабушкину косметичку. На замечания они реагировали истерикой или обидами. *** Наталья все больше понимала, что в двухкомнатной квартире вчетвером жить тесно. Однако ее муж Вадим качал головой со словами, что пока не готов ввязываться в ипотеку. - Да какая ипотека! -отмахнулась Наталья от слов мужа. – Я о другом думаю. Женщина рассказала супругу о том, что у ее матери есть достаточно большая сумма во вкладе. Много лет назад, когда умер отец, они продали две его машины, гараж и дачу. - Мы тогда тоже купили машину, помнишь? – спросила Наталья. - Да, но сумма была не такая уж и большая, - возразил Вадим. Как оказалось, то самое имущество находилось в совместной собственности супругов. Ольга Борисовна выделила свою супружескую долю во всем имуществе. А уже половина подлежала наследованию по закону. Таким образом, у Натальи оказалась одна четвертая всех денег, а остальное осталось у матери. - Я тогда обиделась на маму, но адвокат сказала, что по закону все правильно, - сказала Наталья. - Ну твоя мать, зная, что у нас такая ситуация с жильем, могла бы и побольше денег тебе дать, - покачал головой Вадим, - хотя бы просто поровну безо всякого выделения долей. - Вот я об этом и думаю, - кивнула жена, - я была уверена, что она даст нам деньги, когда я забеременела Антоном. Но она промолчала. Я родила Вику, но она по-прежнему молчит. - Зачем бабке такие деньги? – возмутился Вадим. – Все родители помогают молодым семьям. Что-то твоя не торопится с помощью. Наталья и Вадим еще долго обсуждали, как несправедлива к ним Ольга Борисовна. А ведь знает, как молодым тяжело. Чего ж она тянет с денежкой-то? Напрямую Наталья не могла попросить у матери деньги. Впрочем, она как-то раз спросила, как именно она собирается распорядиться суммой. - Всегда важно иметь подушку безопасности, - ответила Ольга Борисовна, - может резко потребоваться сумма на здоровье кого-то из близких или решение других проблем. - Например, жилищных, - подсказала Наталья. - В том числе да, - согласилась мать, - так что деньги лежат, на них капают проценты. Придет время, и я потрачу их на нужное дело. С нетерпением стала ожидать Наталья, когда же это самое время «придет». Она даже размечталась, что получит эту сумму на свое тридцатипятилетие. Дата все-таки серьезная. Каким же было разочарование дочери, когда в конверте от матери она обнаружила четыре пятитысячные купюры. Всего двадцать тысяч! После того дня рождения в отношениях матери и дочери наметилось отчуждение. Впрочем, Ольга Борисовна понятия не имела, что случилось с Натальей. Она и подумать не могла, что подарила недостаточно. Время шло, вот и Саша отучился в школе. Он замечательно сдал ЕГЭ и выбирал ВУЗ среди нескольких доступных вариантов. Парень хотел поступать на специальность, связанную с информационными технологиями. Бабушка гордилась внуком, она поддержала его выбор. В конце лета у Саши был день рождения. Ему исполнялось восемнадцать лет. Ольга Борисовна завела разговор о празднике для парня с дочерью и зятем. - У нас нет денег, - пожала плечами Наталья, - можно просто чаю попить. - Я с вас ничего и не прошу, - с улыбкой ответила Ольга Борисовна, - праздник организую я сама. Приглашаем вас в любимое кафе Саши. Там будете только вы и двое его друзей. Наталья согласилась. Она, ее муж и дети очень любили ходить по кафе, но это было накладно. А тут появилась отличная возможность вкусно покушать и повеселиться. Сашке в подарок мать купила футбольный шарфик. Он болел за какую-то команду, но Наталья не знала, за какую именно. Вот и взяла первый попавшийся. День рождения проходил очень весело. Саша очень был рад встретиться с семьей. И шарфику очень обрадовался. Однако в этот день парня ждал невероятный сюрприз. Бабушка вручила внуку ключи. Мальчик с недоумением смотрел на них, он не знал, от какой они двери, и зачем бабуля дала их ему именно сейчас. Присутствующие, затаив дыхание, ждали продолжения. Что, ну что это за ключи? - Это ключи, Сашенька, от твоей квартиры, - с улыбкой ответила бабушка, - год назад я купила тебе ее, и даже сделала в ней ремонт. Парень был очень тронут, он даже пустил слезу, не стесняясь присутствующих друзей. Саша был очень благодарен бабушке, он просто не находил слов, чтобы выразить ей свою признательность. А вот родители парня совсем не обрадовались. Наталья сидела с зеленоватым лицом. Ей стоило больших трудов сдерживать свою злость. Вадим тоже сидел, надувшись. Он злился еще и на жену – она-то заверила его, что сможет выманить деньги у матери! Антон и Вика сидели со скучающими лицами. Им было откровенно неинтересно на этом празднике. Бабушка подарила Сашке хату – вот счастливец, сможет закатывать гулянки с друзьями. Ольга Борисовна радовалась тому, что нашла правильное применение деньгам. А Сашка был просто счастлив, хотя и испытывал некоторую неловкость. Купаясь в приятных эмоциях, они и не заметили, что Наталья и Вадим сидели мрачнее тучи. На следующий день Наталья позвонила матери и сказала, что им нужно встретиться. Ольга Борисовна сказала, что ждет дочку в гости, и даже купит тортик к чаю. - Можно без тортиков, - сказала Наталья и бросила трубку. Не ожидала мать, что ее дочь посмеет обратиться к ней с подобными требованиями. Наталья заявила, что квартиру следует продать, а деньги поделить между всеми внуками. - Или же ты можешь эту квартиру отдать мне, - произнесла она. - Это невозможно, - покачала головой Ольга Борисовна. Лишь в тот момент она начала догадываться, что дочь уже давно приглядывалась к ее деньгам. Вот, значит, в чем причина их отдаления. Наталья хотела получить эти деньги для решения своих жилищных проблем. - Все возможно, если захотеть, - нахально заявила Наталья, - несправедливо выделять одного внука. Ольга Борисовна вздохнула. Она и сама понимала, что Саша ее любимец, а это, вроде как, неправильно. Вот только винить себя в этом она не собиралась. Старшего внука она растила, как собственного сына с молчаливого согласия его родителей. Женщина твердо решила, что не станет забирать квартиру у старшего внука. Она еще раз убедилась, что ее решение было абсолютно верным. Об этом она спокойно, но абсолютно уверенно сказала дочери. Наталья ушла от матери, хлопнув дверью. Она была страшно разгневана. На прощание дочь заявила, что не желает больше знать свою мать. - Ты мне никто, - злобно бросила она через плечо. Что и говорить, Ольга Борисовна была очень расстроена. Она даже поплакала, понимая, что сама виновата в таком отношении дочери. «Это все мое воспитание, - с грустью думала женщина, - а значит, мне и нести это бремя до конца своих дней». И все же радовалась Ольга Борисовна тому, что у нее такой внук замечательный. И что сумела она хорошему парню отличный старт в жизни дать. Вот только узнала бабушка, что Наталья теперь через Сашку начала действовать. На мозги парню капала, что квартирку-то продать нужно, а денежки поделить. Тут уже Ольга Борисовна проявила твердость. Так и сказала она внуку, что деньги принадлежали ей, а значит распоряжаться ими только она сама могла. И раз решила, что квартира Сашина, значит так тому и быть. - Никогда не настраивала тебя против родителей, а вот теперь скажу, - произнесла бабушка, - тебе ж места нет в их квартире. И никогда не было, даже когда ты родился только. - Я, бабуль, всегда знал, что младших они больше любят, - признался молодой человек, - но не грустил из-за этого. У меня ведь ты всегда была. Улыбнулась Ольга Борисовна и обняла внука. И шутливо пальцем пригрозила, чтобы не смел даже думать о продаже квартиры. И Саша пообещал, что не станет слушать ни мать, ни отца, если начнут они разговоры подобные. Так и получилось. Раз отказал Саша, два отказал, родители и перестали с ним разговаривать. Напоследок, правда, обвинили в непорядочности и неблагодарности. Не сильно расстроился парень. Давно уже стали чужими ему эти люди. Да и брат с сестрой не изъявляли желания с ним общаться. Друзья, которых, кстати, привечала его бабуля, куда ближе и роднее были Саше, чем Антон и Вика. Так и получилось, что Наталья, Вадим и их младшие дети больше знать не хотели Сашу и его бабушку. Попыталась Наталья жаловаться другим родственникам на мать. Даже родной сестре матери поплакалась, тетке своей. Но та выразила мнение всей родни – вольна была Ольга Борисовна своими деньгами распорядиться, как хотела. А Сашку она как родного сына растила, потому и ближе он ей. Радовал внук бабушку. Не забывал ее даже когда женился, и свои дети появились. А с матерью и отцом так и не общался. Когда у Ольги Борисовны худо со здоровьем было, составила она завещание, где единственным наследником внука указала. Женщина поправилась вскоре, ведь Саша и его жена ухаживали за ней, как за родной матерью. Однако ей было самой спокойнее знать, что в случае чего, не отнимет неблагодарная дочь квартиру. Ведь когда Ольга Борисовна заболела, ни Наталья, ни младшие внуки не пришли даже навестить ее. Автор: Ирина Ас.

-А знаете, что?