Dilxushbek Kozimjonov

Оля никогда не думала, что будет искать доказательства измены мужа в его спортивной сумке. Семь лет — достаточный срок, чтобы перестать проверять карманы и смотреть в чужой телефон. Семь лет — это когда начинаешь верить, что знаешь человека. Что удивить тебя уже нечем. Она ошиблась. Но не в том, в чём думала. На их свадьбе семь лет назад не было первого танца. Андрей сказал накануне: «Ну зачем это всё, давай просто посидим, я всё равно двигаться не умею». Оля согласилась — он правда не умел, и она представляла, как он будет стоять посреди зала с несчастным лицом, пока все смотрят. Пожалела его. Сказала: «Ну и ладно, не обязательно». На свадьбе у Колиных друзей в том же году она наблюдала, как молодые танцуют — красиво, в ритм, жених ведёт уверенно. Андрей сидел рядом и что-то рассказывал приятелю. Он не заметил, как она смотрела. По крайней мере, она так думала. Больше она об этом не говорила. Вспоминала иногда — и откладывала. Не страшно. Зато у них была живая музыка и хороший торт. В

Слова Катя услышала случайно. Она вышла из кухни за телефоном, тихо, в носках, и в дверях детской остановилась. Свекровь сидела на ковре с Мишкой. В руке — конфета, из тех, что Катя не разрешала перед обедом. Она протягивала её внуку и говорила вполголоса, ласково: — Держи, солнышко. Только маме не говори. Мама у нас строгая, мама не разрешает. А бабушка добрая, бабушка всё разрешит. Иди к бабушке. Мишка взял конфету. Прижался к бабушке. — Бабушка хорошая, — сказал он. — Хорошая, — согласилась Нина Павловна и поцеловала его в макушку. — А мама пусть ругается, мы её не будем слушать. Катя стояла в дверях. Ей было тридцать два года, она была матерью этого мальчика, она носила его девять месяцев и рожала восемнадцать часов. И только что чужой человек в её доме шёпотом объяснял её сыну, что мама плохая. Нина Павловна переехала к ним полгода назад. Не насовсем — «помочь». У Кати с Андреем родился второй, Ванечка, и с двумя было тяжело: Мишке четыре, младенец на руках, Андрей на работе допоз

– Мы были в браке, когда я всё это построил, – сказал Виктор и положил на раскроечный стол сложенный вчетверо лист. В цеху пахло паром от утюжного стола. Две машинки строчили вразнобой, Нина Петровна замерла с ножницами над рулоном габардина и так и не отрезала. Я вытерла руки о фартук и развернула бумагу. Копия искового заявления. Раздел совместно нажитого имущества. Ответчик – я. Предмет – швейное производство: восемь машин, петельный автомат, утюжный стол, остаток на расчётном счёте. Оценка – миллион восемьсот тысяч. Требование – половина. – Витя, мы разъехались шесть лет назад. – А развелись в прошлом году, – он говорил ровно, будто зачитывал накладную. – Всё, что нажито до штампа о разводе, считается общим. Мне юрист два часа объяснял, я записывал. – Ты сюда заходил дважды. Один раз – когда розетку чинил. – Я это начинал. Машинку отцовскую кто на пятый этаж тащил? Помещение кто нашёл через Серёгу? Первые деньги чьи были? Тут он не врал, и в этом было самое противное. Отцовский «По

Телефон зазвонил в час ночи. — Кто это, — прошептал Вадим рядом, не открывая глаз. — Работа, — сказала я, глядя на экран. Ольга Николаевна. Директор. Я вышла на кухню, чтобы не разбудить мужа. — Ольга Николаевна? У вас всё в порядке? — Марина, — сказал голос в трубке, ровный, без извинений за час. — Пришли мне фото твоей руки. Той, что ты сегодня прятала под рукавом на планёрке. Я застыла. — Какой руки? Ольга Николаевна, вы о чём? — Ты знаешь о чём. Пришли фото. Сейчас. — Я не понимаю, о чём вы говорите, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Уже ночь, я спать хочу. — Марина. — Пауза. — Пришли фото, или я утром сама приду к вам домой. Я стояла на тёмной кухне, прижимая телефон к уху, и рукав моей ночной рубашки задрался, обнажив синевато-жёлтый след на предплечье — тот самый, что я весь день прятала под длинным рукавом. Ольга Николаевна была моей начальницей три года. Директор небольшой турфирмы, женщина лет шестидесяти пяти, сухая, требовательная, с репутацией человека, у которо